Мальчики не плачут

— Папа, смотри! Голубоволосый мальчишка, лет десяти, гордо выпрямился и окликнул отца. Мужчина неохотно убрал глаза с газеты, взглянув на ребёнка. Небесные глазки сверкнули азартом, и, собравшись с силами, он оттолкнулся ногой о недавно выложенный асфальт, уверенно поехав вперёд на старом, изрядно поношенном скейте. Прохладный летний ветерок приятно холодил кожу и освежал разум. Он помог ещё больше собрать уверенности в руках мальчика. Голубоволосый вот-вот покажет трюк, который так усердно отрабатывал. Каждый день после уроков, он бежал домой сломя голову, чтобы вновь пойти в укромное место, и, с азартом в блестящих радостью глазах, опустить ноги на скейт. Каждая деталь была прекрасно отработана в теории и частично применена на практике, у него даже один раз получилось выполнить его полностью! Правда ценой десяти, а может и двадцати полетов с доски, которая так и норовила выскользнуть из-под ног. Вот только одними синяками, неделями не уходившими с конечностей, его не испугать. Раньше Сала Фишера родились только терпение и целеустремлённость. И сейчас самое время доказать родителям, что он чего-то да стоит. Этот момент уже почти стерся из памяти мальчика. Если постарается, он может ясно припомнить картинку, всплывшую перед глазами: он слетает с лестницы, пытаясь в воздухе дотянуться до доски. Вот только это бессмысленно. Ему сильно повезло, что он не разбил голову, а всего лишь расцарапал щеку. Всего лишь разодрал в кровь колени, сломал руку и, во время полёта, выронил стойкость и всякую мотивацию продолжать. «Снова не вышло. Почему? Я же все правильно сделал…» Алые струи, стекающие по щеке, постепенно спускающиеся на асфальт, смешивались с горячими слезами. Двигаться было больно. Дышать было больно. Будто все кости внутри сломались. Места, с которых начала щедро струиться кровь, начали жечь. Но больше всего было больно от неудачной попытки. И все такого же взгляда папы. Почему он смотрит на него как на отребье? Почему не гордится им? Папа мальчика, увидев, что его чадо распласталось по земле, лёжа в луже собственной крови, бросился к нему. Большие шершавые руки помогли мальчику чуть привстать. Генри окликнул Диану, чтобы та звонила в скорую и закрыл ей обзор на сына. От её паники будет только хуже. — Хватит пускать сопли, я же говорил прекратить возиться с этой чертовой доской, — Генри кинул на неё озлобленный взгляд, подумав, что давно пора было выкинуть её. — Ты что девчонка? Мальчики не должны плакать! Слова прошлись лезвием по грудной клетке, рассекая сердце. Это было самым четким воспоминанием голубоглазого мальчика, клеймом, отпечатавшимся в его сердце. Потом была громкая, режущая уши сирена скорой помощи, уже примчавшейся на срочный вызов. Салли плохо понимал, что происходит. Перед глазами пелена из горячих слез, а слух переодически заглушается. Его положили на носилки всего за пару минут, а создавалось впечатление, будто с час времени пролетело. С того дня прошло около шести лет. После месяца в больнице, когда его наконец выписали из палаты, запах которой так въелся в мозг, он больше не видел доску. Но, как-то краем глаза заметил, что папа разжег на заднем дворе в стареньком чугунном мангале костёр. И за большой фигурой Генри он увидел кусочек своего скейтборда, охваченного языками пламени. Он проплакал в своей комнате весь день. Ему показалось, будто огонь вместе с деревянной доской, спалил в своих объятиях и его мечты. Он предпочитал не вспоминать об этом. Да и тема эта никогда не затрагивалась за столом. В каждой семье есть темы, которые находятся под строжайшим запретом, окутанные железными замками. Вот так было и с этим. Маму скорее волновали оценки, чем увлечения сына. Ему посоветовали взять за альтернативу рисование. Мальчик немигающим взглядом смотрел на предложенный мамой альбом с новыми карандашами. Но он соврёт, если скажет, что ему это не понравилось. Рисовать оказалось приятно. По большей части он изображал то бабочек, то маму. А папа часто недовольно фыркал в сторону демонстрации кривой феи, которую Салли увидел в мультике. «Ты что девчонка?» — только и мог отпустить он. Раньше его слова били как можно унизительнее, придавливая самооценку мальчика камнем, а сейчас, сейчас он просто свыкся с тем, кто он — низкорослый слабый парень, с обширной ссадиной на левой щеке, которая наконец начала пропадать. Салли не помнит, когда в последний раз он выходил со школы просто так, свободно идя домой, поглядывая на прохожих и думая о домашних делах. В старшей школе учатся подростки. А те — самые жестокие обидчики. Голубоволосого нагло хватали, как «старого друга», и тащили за школу «побеседовать». Каждый, кто видел их, прекрасно был наслышан об их дружелюбии. А если не повезло — знал на своей шкуре. Местная шайка хулиганов, прослывшая в их школе за унижение других, не могла упустить такой сладкий кусочек для избиения. Непримечальный парень, ни с кем общающийся, все время рисующий, да и к тому же слабый, не способный дать отпор — лучший вариант для повышения собственной самооценки. Темноволосый парень, один из тех, кто пылал самой жгучей ненавистью к голубоглазому, притушил горящую сигарету о бледное запястье, не раз ощутившее это обжигающее чувство. В какой-то момент он стал для них «пепельницей». Пару ударов по лицу, несколько в живот — пар выпущен, можно и покурить. Эта глупая система, сложившаяся у них, избивала не только физически, но и морально. Раньше он плакал. Задыхался слезами, давился соплями, а ему все прибавляли удары, напоминая о его ничтожности. Вскоре слезы перестали течь, остался неукротимый животный страх перед ними, особенно после того, как те подпалили ему кожу, в желании посмотреть, как та будет гореть, покрываясь волдырями. Сал пытался избегать их, ходить другими путями, вот только тяжело это делать, когда ОН учится с ним в одном классе. Тяжело чувствовать его взгляд каждый урок. До одури страшно смотреть в его темные, как бездна, глаза. Если он посмотрит — его снова побьют. Этот парень постоянно глядел на Фишера с какой-то особенной озлобленностью. Ему не хватало просто бить его, нужно было прочувствовать, вдохнуть ноздрями в легкие не только этот страх, а ещё и ощутить превосходство, глядя на его побитое, щедро кровоточащее, личико. Так было обычно. Вот только в последнее время превосходство не доставляло приятных чувств, а только раздражало. И он не понимал, на кого конкретно злится: на это жалкое ничтожество, просто пыль под его ногами, или на себя. А что он делает не так, чтобы озлобляться на свою персону? — Хватит с него. Пойдём отсюда, — рука друга упала на плечо патлатого, вырывая его из мыслей. На его лице нет гнева. Он смотрит как-то по-другому на это избитое личико, на спрятанные синяки под плотным воротом свитера, на эту немую, печальную гримасу. Почему Фишер молчит, а Ларри слышит его бесконечно болезненный крик? Почему он простреливает в сердце, заставляя то обливаться горячей кровью? Но ещё больше его волнует вопрос: почему Фишер больше не плачет. Где слезы, подбавляющие, словно масло в огонь, энтузиазм? Джонсон запретил ему плакать, потому что у голубоволосого нет на это права, но неужели его сознание больше не содрогается от занесённой тяжелой руки? Почему вода не льет, не то, что потоком, даже скупыми каплями с глаз? Хотя бы инстинктивно, игнорируя запрет, они должны литься. Так какого черта, он портит единственную отдушину Джонсона, своей кислой мордой, хотя патлатый прекрасно видит, как парень держится из последних сил? Пусть крикнет! Пусть зальётся слезами! Пусть кинется на него с кулаками! Хоть малейшее сопротивление, хоть что-то, чтобы показать, что он жив. Мертвая игрушка — ненужная игрушка. Любой бы бросил ее, выпросив у родителей новую, любой бы сделал так… Вот только почему Джонсону больно смотреть, как его «старая игрушка» просто гниет заживо? Два других парня уже собрались идти домой, только бы не видеть это жалкое зрелище. Разве что найдут ближайшую помойку, чтобы выбросить отобранный альбом. Его изрядно потаскали: вырывали страницы, топтали ногами то, во что голубоволосый вложил частичку себя. Когда уничтожают то, что дороже всего сердцу, больнее всего так? Хулиганы думали именно так. Но реальность состояла в том, что эта вещь не самая дорогая. Есть то, за что он готов вцепиться ногтями, выцарапать глаза, выпустить кишки, отрезать гениталии и даже убить. Никто не посмеет коснуться того, чем он так дорожит. Никто не посмеет коснуться его. Руки спрятались в карманах джинс, чуть одергивая футболку. Лицо застыло в немом гневе. Парни хоть и заметили это, не решились обратиться к нему, черт его знает как Джонсон отреагирует. — До завтра! Раннее обозлённые темные глаза вдруг словно вспыхнули, ошарашено обернувшись на голубоволосого. На ватных ногах он еле поднялся. По лицу побежала восторженная улыбка, удавшаяся парню с большим трудом: кровоточащие губы жгло, а растянувшийся в улыбке рот усиливал и так неслабый эффект. Он улыбался. Сквозь боль позволив себе пустить слезы. Терпение было на исходе. Вот только сейчас все иначе: его голос, как минимум, не обрывался, не дрожал, как у испуганного котёнка, а горячие капли, стекающие по щекам, скрывающиеся за воротником, преодолев шею, больше не жгли. На минуту показалось, что он улыбнулся ему совсем при других обстоятельствах. Создалось чувство, будто они идут вместе домой. Будто все происходящее — дурной сон, который кончился. Джонсон немигающим взглядом уставился на эту улыбку. Кажется он сейчас подавится ею. В горле встал тяжелый ком, дыхание сбилось. «Почему… Почему он улыбается мне?» Он уже хотел было кинуться с кулаками, приняв это за высокомерную усмешку. Пара шагов на ватных ногах была сделана. Вот только его задержали друзья, ясно дав понять, что им не нужны проблемы с полицией. Если они переусердствуют и этот жалкий червь потеряет сознание — проблем точно не огребутся. *** Иногда в порыве истерики парень, сжавшись в углу, как запуганное животное, косо поглядывал на канцелярский нож, лежащий на столе и готовый к выполнению творческого проекта. Но, только поймав себя на мысли самоубийства, отгонял её куда подальше. К счастью, ни до чего серьезного дело не дошло, разве что мелкие царапины на руке, которые тот стыдливо прятал ото всех, остались как неприятное напоминание. Когда обида от издевательств превосходила все его психологические пороги, ему срывало крышу. На эмоциях можно же натворить всего, чего угодно, так? В один такой момент он, пребывая в неразумной туманности, на полном серьезе наполнил ванную, потянувшись к лежащим на полочке ножницам. Только сверкнувший перед глазами оскал Джонсона смог отрезвить его. Рука была мгновенно одёрнута. От злости он сжал ногтями порезанный участок. Физическая боль притупляла моральную, и Фишер неохотно ловил себя на этой мысли. Сползая по стене в закрытой ванной, голубоволосый все думал, как могло так получиться, что в его снах начал появляться другой человек? В начале он ссылался на ненависть. Потом на страх, а затем в ужасе начал ловить себя на мысли, что краснеет от взгляда патлатого. Что же это получается — Салли стал мазохистом? Но ведь ему не нравится, когда над ним издеваются, ему нравится видеть того парня. Неважно, при каких обстоятельствах, сверху, когда его за горло прижимают к стене, или снизу, ловя на себе полную презрения усмешку. К несчастью для бедного парня, это было только началом. Началом конца. Однажды в голову ударила приставучая мысль: нарисовать Джонсона. В профиль его чёрные бескрайние, как космос, глаза так выразительны, а волосы, иногда собранные в неопрятный пучок, подгибают слабые колени, так раз Салли умеет, почему бы не попробовать? А потом выбросить рисунок! Чтобы раз и навсегда выкинуть это глупое желание из головы. Только выкинуть он так и не смог. Парень запускал бледные пальцы в волосы, до ужаса пугаясь своего шаткого положения. Как он мог влюбиться в парня? Или, что ещё будет болезненнее спросить у самого себя, как он мог влюбиться в монстра? От его ботинка все ещё заживает рана на руке, а щека полыхает от звонкой пощечины как яркое напоминание о предмете воздыхания. Надо же было влюбиться в своего хулигана… Небесная голубизна снова меркнет, глаза Салли закрываются. Вот только вместо темноты он опять видит одно и то же. Почему ему снится тот парень? Почему из всех мировых пыток ему была уготована эта: каждый раз тянуть свои бледные руки к Джонсону. Он, вроде, так близко, ещё немного и голубоволосый дотянется, но ухватиться не выходит, парень словно отходит все дальше и дальше. И Сал отчаивается. Опускает руки. Все это чувство, когда теряешь всякую надежду, напомнило ему детство, вот только Ларри куда дороже какого-то скейта. И потерять его сравнимо со смертью. *** Снова в след, как копья, летят оскорбления, проносящиеся лезвиями по сердцу. Вот только он так же равнодушно отводит взгляд в сторону. Может, раньше его задело бы это, а сейчас, когда такие радушные разговоры стали нормой, он перестал замыкаться на них. Единственное, что в нынешний момент может тронуть его — темные глаза, смотрящие на него с отвращением. На худые плечи опустилась рука, чуть сжав их. Парень вздрогнул, окаменев от страха. Ему снова придется стать подушкой для бритья? Он даже не осмелился повернуться. По телу волной пронеслась дрожь, когда он только окунулся в воспоминание о вчерашнем приливе смелости. Неужели он это действительно говорил? Было чувство, будто он отступил от сопротивления своим же искренним эмоциям и дал им волю выплеснуться наружу. — Пойдём, — томные губы склонились над его ухом, тихо прошептав. Этот голос, что заставляет по телу разливаться непонятное тепло, тот голос, что ошпарил ушную раковину, горячим, как кипяток, дыханием. Он точно знал его обладателя. Сал тяжело вздохнул и на ватных ногах, ещё не оклемавшихся от прошлого диалога, поплелся с темноволосым парнем за школу. Вокруг ни души. Парня толкнули к стене, в которую он вжался от страха, не решаясь поднять взгляд на патлатого. Вдруг он заметил тень, приближающуюся к его лицу. Это кулак. Это точно кулак! Испуганные глаза зажмурились, а сердце больно и глухо застучало в груди. Так больно, так сложно дышать. Почему? Он думал, что уже привык к боли, так почему снова чувствует это жжение в груди? Он думал, что привыкнуть можно абсолютно ко всему, в том числе и к горькому коктейлю из страха и унижений. Но, похоже, это был очередной обман. Вот только удара от занесенной руки так и не последовало. Голубые глаза, несмело приоткрылись, не понимая, почему удар не проносится по его лицу, и в ужасе застыли. «Он…не ударил?» Ларри одернул руку и расправил закатанный рукав, тихо ругнувшись. Даже сейчас он терпит все его выходки, потакая каждой прихоти. Почему же этот парень все не может показать эмоции. Почему он такой пустой снаружи, ведь парень чувствует, как внутри него все сгорает дотла. — Идиот. Просто идиот, — Джонсон зарылся в свои волосы руками, пряча лицо от взора небесных глаз. Отойдя от парня и горестно посмотрев вверх, он набрал в легкие побольше воздуха. Хотелось вскрикнуть от пылающих чувств в груди. Но разве так можно? Разве можно чувствовать подобное, особенно к такому, как он? Взгляд плавно вернулся к испуганному, дрожащему и вжавшемуся в стену парню. Его волосы чуть разлохматились от пойманного потока ветра ранее. Ларри поймал себя на мысли, что нужно подойти и уложить их как следует. Ноги твёрдым шагом двинулись к Фишеру. Он даже протянул руку к его голове, заботливо опустив тёплую ладонь на макушку, но потом, с ужасом поняв то, что он хотел сделать, вдруг одернул руку, застыв на месте. Лицо его тоже застыло в гримасе кошмара. Что с ним происходит? Ларри действительно страшно. Его пугает все, что происходит с ним, когда рядом этот ботаник, вечно чиркающий что-то в своём альбоме. Ларри, верно, сходит с ума, иначе как объяснить все это? Слабые ноги Фишера вздрогнули, а горящие пламенем глаза распахнулись, испуганно заглядывая в тёмный, не менее перепуганный взор. Неужели он может так просто позволить себе беспрепятственно смотреть в его глаза? Раньше это оборачивалось плачевным концом, в виде сломанной конечности или гигантских гематом на теле. Патлатый слишком щедр сегодня, настолько, что Салу становится дурно, когда тот высчитывает, сколько всего ему нужно будет снести, чтобы окупить ласку. Ларри всего лишь хотел отдать ему глупый отобранный альбом, а вышло так, что он попал в какую-то немыслимо нелепую и абсурдную ловушку. Вчера его гордость с треском хрустнула, когда он доставал из помойного ведра потрёпанный альбом, но почему-то он был рад сделать это. Ему пришлось наврать о каких-то делах парням, а самому идти по глупому зову в голове, разрывающему его уши. Джонсон, выйдя наконец из ступора, вдруг потянулся к лежащему на асфальте рюкзаку. Небесно голубые глазки Салли заинтересованно сверкнули на солнце, следя за действиями темноволосого. Когда в руках Ларри показалась знакомая ему картонная корочка, он удивленно разинул рот, не спуская глаза с него. «Он не выбросил его?» Патлатый молча протянул вещь ему, отвернувшись в сторону. Поверить сложно, что Ларри, сам Ларри Джонсон делает это. Дрожащие руки охотно приняли предмет, прижав его крепко к груди, будто его вот-вот снова отберут. Темноволосый обернулся, надеясь увидеть в его лице привычный ужас, но в сверкающих голубых глазах не осталось и следа от того животного страха. Щеки предательски покрылись багровым румянцем. Ларри немигающим взглядом уставился на это выражение лица и чуть сам не улыбнулся в ответ. От улыбки Фишера парня перекосило. Сал похож на медленный яд. Он проникает в кожу незаметно, и поначалу ты даже ничего не подозреваешь, продолжаешь жить своей обыденной жизнью, но, как только тот начинает распространяться по телу, смешиваясь с кровью в венах, начинается оно. Это глупое чувство, которое патлатый был не в силах объяснить. Подумаешь кровь, подумаешь какие-то странные мысли, проблема начинает иметь масштабный характер, когда его лицо начинает являться во снах. Это заплаканное побитое лицо, зияющее ранами, оставленными ЕГО же руками. А потом, оно поглощает весь организм без остатка, добираясь до сердца и парализуя его. Он ухватился за одну из бледных скул, надавив на побагровевшую щеку. Она мягкая. И почему-то Ларри ничуть не мерзко. Это не должно так работать. Он должен ненавидеть это ничтожество, должен презирать, а не испытывать этого. Слабые ноги голубоглазого начали дрожать, а пульс биться все чаще и чаще. Он чувствовал, как сердце вот-вот выскочит из груди, раскрошив рёбра в порошок. ОН так близко, настолько, что Сал чувствует его обжигающее дыхание, мягкие тёплые руки. Даже этот испуганный до ужаса взгляд Джонсона побуждал его все глубже и глубже падать в яму, из которой он не в силах выбраться. Вдруг горящие голубые глаза вспыхнули ещё ярче, ошеломлённо смотря в сторону. Его кровоточащих, израненных губ коснулись, так аккуратно и робко, что сердце сжалось. Джонсон провёл рукой по мягким волосам, доходя до щеки. Он отказывается верить в реальность происходящего. Отказывается понимать и принимать свои чувства. Он все так же наивно, но не менее уперто верит в то, что это — минутная иллюзия. Просто жалость к слабаку. Нужно всего лишь сделать это, проверить, прочувствовать свойственное этому действию отвращение и забыть все, как страшный сон. Вот только, когда он понимает, что все выходит из-под контроля и нужно как можно скорее оторваться, ему отвечают. По бледным щекам голубоглазого покатились прозрачные, соленые капли, почти такие же как и вчера. Они не обжигают, не ворошат сердце, не рвут его на кусочки, а скорее залечивают причинённые раны. Тело бьет какая-то колющая боль, сворачивающая кровь, а внизу живота будто завелись те самые, описанные в романтических книгах бабочки. Они порхают по стенкам желудка, а на глаза наворачиваются слезы. Выходит, что мальчики тоже могут плакать.