Чёрное (WW2/part 4)

Кайл бежит по тихой пустой улице и слышит стук собственных сбитых каблуков по мостовой. Кайлу кажется, что он всегда бежал. Кайлу кажется, что он и есть — бег. Всё его естество устремляется вперёд, мышцы сокращаются в такт, предопределяя движения, дыхание сконцентрировано тугим однородным комом, пальцы сжаты в кулаки, кожа скрипит от холодного ветра. Кайл знает, что должен бежать. Комендантский час продлится до семи утра. По улицам бродят сонные немецкие зомби, готовые выпустить не один десяток пуль в любого нарушителя общественного порядка. Кайл знает, что есть на планете такие места, где этот порядок возведён в абсолют, где труд должен освобождать, а люди его народа верят в свою полезность вопреки всему, что видят вокруг. Потому что людям непременно нужно во что-то верить, особенно, если понятия не имеешь, что случится с тобой завтра. Что сделают с тобой завтра эти люди с безразличными или лицами. Кайл знает, что едва ли можно избежать своей участи, или убежать от неё, но он бежит. Он упрямо мчится вперёд, потому что то, что гонит его, намного сильнее и объемней того страха, что давным-давно заполнил его жизнь. Потому что внутри горит холодной батареей синее пламя предчувствия, — яростного, неотвратного, невыносимого — предчувствия такой силы, что дышать не тяжело, а... невозможно попросту. Кайл смотрит на мостовую перед своими ногами, и она пестрит и щербится старыми въединами, и запнуться по-прежнему легко. Упасть, растянуться, бессильно закрыть глаза и услышать привычный резкий окрик «джуден швайн». А потом будет громко. А потом будет тихо. Кайл сжимает губы, до боли прикусывает их и мотает головой, чтобы чёртовы немытые кудри не липли к мокрым от слез щекам, не лезли к глазам. Это не помогает, и Кайл впервые хочет вцепиться себе пальцами в волосы, выдрать их к черту вместе с кожей головы, содрать скальп и швырнуть окровавленным куском в рожи тех, кто будет сжимать свои MP 38/40 и хохотать безудержно и дико. Победители ликуют, потому что нет для них ничего блаженнее чужих страданий, не твоих страданий, нет ничего сладостней принадлежности к высшей касте, к преображённой, архистратиговой нации, к сияющему грохоту именно твоего шмайсера. Кайл ненавидит свои кудри, свои рыжие огненные пряди, что так мягко и шелковисто ложились меж чужими крупными пальцами, что, натягиваясь, обнажали шею и острый кадык, что щекотали чужую мягкую и шершавую щеку, что радовали и веселили младшего братишку своим задором. Кайл ненавидит свой упрямый высокий лоб, что получал короткие сдержанные поцелуи влажных горячих губ. Кайл ненавидит свои длинные костистые пальцы с обкусанными больными ногтями, что касались холёной немецкой кожи, что бродили задумчиво по изящному шеврону двух жутких молний, что прятались в больших бережных ладонях и получали столько тепла, что хватило бы, верно, на обогрев всего Мюнхена. Кайл ненавидит свой голос, которым он загнанно стонал в подушку, которым шептал «герр Картман» на грани обморока, которым рассказывал что-то глупое, простое, очевидное, но такое... желанное. Кайл ненавидит всего себя, потому что он весь, без остатка, принадлежит герру Картману, которого рядом нет, и без которого чёртова холодная батарея, гоняющая кровь, в грудной клетке бьётся острыми углами о лёгкие, истекает краплаковым в желудок как от ударов сапогами. Кайл забыл, когда не чувствовал страха, это было слишком давно, слишком... не с ним. С другим Кайлом Брофловски. Не с истощённым, обтянутым синеватой кожей, дрожащим от холода, голода и ужасающего грохота предчувствия, оглущающего изнутри и снаружи намного громче уличной сирены. Это было с другим Кайлом Брофловски — шестнадцатилетним юнцом, потряхивающим головой в такт песням отца. Смеющимся над проказами брата. Упрямо сжимающим чернографитный карандаш, склоняясь над чертежами. Спорящим с товарищами в институте. Сирена звучит нечасто, но когда звучит — пугает даже бездомных кошек, которые с выпученными глазами бросаются прочь, попадая под чужие ноги. Евреев сирена парализует, лишает остатка воли. Кайл не замечает сирену, потому что ему нужно бежать. Он знает куда. Когда дома постепенно остаются позади, когда вымощенная дорога превращается в земляную, когда усталость начинает осторожно колоть иглой в печень — только лишь за тем, чтобы Кайл ускорил бег — тогда сирена касается его слуха. А затем смолкает, как убитый хлёсткой ладонью комар. Кайл неизбежно утыкается взглядом в забор. Он переходит на шаг и заворачивает за угол последнего дома. Перебегает за фонарный столб, который едва ли не толще Кайла. Он обхватывает его руками, потому что задыхается, потому что ноги не держат, потому что нужна хотя бы какая-то опора. Кайл напрягает все мускулы и напрягает зрение, хотя происходящее он видит слишком, чересчур хорошо. Забор дырчатый, обтянутый сверху колючей проволокой, за которой военный полигон. На нём развлекаются солдаты и патрульные, соревнуются в метании бутылок, стреляют по птичкам и жарко обсуждают политику. Сейчас на полигоне настоящая толпа. Кайлу кажется, что там весь ваффен-СС. Кайлу кажется, что ад пуст, потому что все черти именно на этом полигоне. Кайлу кажется, что зрение обманывает его, и он моргает, усиленно жмурится, смыкает веки, пока белые искры не начинают резать зрачки, потому что... это не может быть правдой, не может происходить на самом деле. Нет. Это безумнее всего, что творится в мире в последнее время, что творится с его родной Германией. Это... то, о чём кричало предчувствие подстреленной чайкой, о чём выло и тянуло смоляными ручищами на дно, о чем болело-ломалось-умирало. Это то, зачем он бежал. Кайл закрывает глаза: зачем... он бежал? Что он может сделать? Что он может сделать с тем, что герр Картман, его личный немец, ставший штандартенфюрером Эрик Теодор Картман, стоит на коленях прямо в своей форме, а вокруг него беснуются, скачут взбешенные генералы, потрясая своими исключительно арийскими ряхами. Кайл знает, в чём его обвиняют. Единственное, чего он не знает, как герр Картман сможет жить с дырой в затылке, прошившей лоб. Кайл не знает, не знает, не знает. И ничего не слышит. Когда он видит — случайно, словно бы чужими посторонними глазами, находясь в чужом теле — как мощное тело герра Картмана заваливается грузно вперёд, лишённое теперь самого... герра Картмана, Кайл закрывает глаза снова, и весь мир исчезает. Когда он их открывает, ничего не меняется. Он не замечает, как грязь забирается в его ботинки, когда его волокут за волосы по земле, как ботинки наконец спадают с тощих синих щиколоток, как его бьют по лицу снова и снова, выбивая шаткие зубы, ломая нос. Он не замечает, как его сгружают полутрупом в какую-то машину и после швыряют в переполненный вонючий вагон. Он не замечает свою мать, зажатую в угол четырьмя другими евреями и их пожитками. Он не замечает, что расстается с Мюнхеном навсегда. Потому что замечать больше некому.