В слепой ночи себя в тебе теряя

Его сердце напоминало истекающую терпким сладковатым вкусом плоть граната. Разглядывая её в матово красном свете замечаешь, что сердцевина еще более багровая, а переливы вздувшихся соком плодов поблескивают будто драгоценные рубины. Его сердце было тем, что можно страстно желать, было тем, к чему хотелось бежать и одновременно… бежать от него без оглядки. Неторопливо шествуя в мигающем свете узкого коридора, Со Мунчжо то и дело опускал веки, мысленно вопрошая к знакомым фразам из украденной в комнате Юн Чону книги. Слова, что он раз за разом повторял, смешивались с мыслями, смешивались с чувствами. Чувства Со Мунчжо не имели формы. Они словно слизь из венериной мухоловки приманивали плотским глубоким запахом, привлекали своей текучестью, пышущим откуда-то из самых недр теплом. Однако, стоило окунуться в них, и вот уже понимаешь, в каком аду, в каком плену оказалось тело твоей души, нервы твоего разума, кожа твоей плоти. Если Со Мунчжо укусит, то больше не отпустит, и, пожалуй, именно это в глубине души так сильно привлекало Юн Чону, однако он, ведомый лишь чувством страха и противоречий, еще не осознавал этого. Со Мунчжо открыл заветную дверь и уставился чуть расслабленным взглядом на знакомую обстановку. Как же убого. Эта собачья конура одним своим видом способна свести с ума, а для человека, что стремится убежать от настоящего себя, и вовсе окажется клеткой. Воздуха нет, лишь пыль и вонь от старых полов да плохо выстиранной простыни. Старая рухлядь, почетно именуемая «раритетной мебелью», была вжата в углы, и одному богу известно, как её вообще сумели протиснуть внутрь. На столе лишь несколько бутылочек с успокоительным и закрытый ноутбук. Со Мунчжо осторожно, даже задержав дыхание вошел внутрь и тихо закрыл за собой дверь, первым делом протягивая руки к заветной технике. Подняв крышку он уловил свое отражение в черном экране. Те же глаза, та же прическа, тот же лихорадочный блеск в глазах. О, эти глаза были способны сиять словно звезды в безлунной ночи, окруженные ореолом самого черного неба из всех. Со Мунчжо коснулся пальцами клавиш и закрыл глаза. Он представил, как еще несколько часов назад по этим клавишам били разгорячённые пальцы, а в экран был устремлен возбужденный пылающий взгляд. Клавиатура под его касанием будто все еще горела, он всю ночь, не прерываясь, слушал, как Юн Чону, не зная отдыха и сна, творил свои шедевры. Интересно, о чем он писал? Неужели о нем?.. Быть может Со Мунчжо слишком самоуверен, чтобы считать, что литературный гений Юн Чону привлекается таким, как он?

Чем дольше его руки находились на побледневшей, будто обескровленной коже, тем сильнее пылали разгоряченные ладони, а кончики пальцев и вовсе стали розовыми, как лепестки цветов…

Со Мунчжо почувствовал, как ему перехватило дыхание. Он продолжил чтение, глаза его быстрее света бегали от строчки к строчке, жадно, совсем не щадя себя.

Когда он понял, что дыхание жертвы навечно покинуло уже чуть вздувшееся тело, он медленно, словно тая, осел и, посмотрев на свои порозовевшие пальцы прижал их к своим губам, подумав, что такого горячего поцелуя ему не подарит никто, только его жертвы. А что же он мог им дать? Холодные губы убийцы были до невозможного чувственны, на освежающем ночном ветру слегка обветренные. Подобно Ангелу Смерти он запечатлел на губах своих жертв касание своего легкого, будто парящая дымка, поцелуя, и закрыв глаза иногда углублял его, чувствуя, как из недр тела поднимается весьма знакомый вал желания…

Со Мунчжо едва ли не отскочил назад, и будь этот драный стул на колесиках, точно бы отъехал к двери. Уронив голову мужчина начал часто дышать, смешивая выдохи с легким, дразнящим уши полусмехом. Он распалился лишь от одной мысли, что, возможно, Юн Чону представлял на месте ангела смерти именно его, и чувствуя единство их сущностей Со Мунчжо обнял себя, ощущая сладкий трепет в груди. Один, который позволял себе сходить с ума лишь на страницах книги, и другой, давно уже воплотивший свое безумие в жизнь… То, что поначалу он увидел в парнишке, было не больше, чем легким предчувствием. Так обычно побаливал его шрам, когда близился сезон дождей. Та рана когда-то была очень глубокой, достигала самой кости и заживала до невозможного долго. Теперь, когда на его руке остался лишь рваный уродливый рубец, было глупо вспоминать о пережитой когда-то боли. Точно так же он отнесся и к Юн Чону, поначалу просто присматриваясь к миловидному пареньку, видя, что тот с неким обожанием всматривался в его глаза, как только они заговорили о литературе. Чтобы стоматолог избрал себе в любимцы малоизвестную книгу, более того, вообще читал подобную литературу… да быть такого не может, вот что бы подумал обычный человек. Но только не Юн Чону. Сразу проникшись к мужчине он наперебой, сбивающимся голосом начал пересказывать свой путь к нахождению любимого автора, начал говорить о своих чувствах при прочтении, и что до сих пор хранит эту книгу у себя дома под подушкой. В тот момент Со Мунчжо подумал, что столь возбуждённый голос мог бы стать для него ядом, если бы… если бы парнишка лишился этой прилежной невинности в своем поведении, в своих взглядах. Видно было, как он внутренне напряжен, как изо всех сил старается быть… нормальным. Со Мунчжо имел свое представление о нормальности, и она казалась ему более чем ненормальной… Мужчина стал напротив кровати юноши и чуть наклонился, кладя ладонь на подушку. Уже успела утратить тепло, уже успела остыть. Остался лишь запах, слегка отдающий дешевым шампунем из супермаркета. Ах да, у него же совсем нет денег, да и мается он на дурацкой, ничего в итоге не дающей подработке. Со Мунчжо уже давно купил в общую душевую хороший шампунь, и все жильцы знали, что лучше бы к этой банке не притрагиваться, если жизнь дорога. Но и Юн Чону, который мог бы вообразить, что его не поймают, и по-тихому воспользовался бы шампунем не сделал этого, продолжая мыться той бесцветной жижей. Иногда он еще использовал мыло, и тогда свежий, довольно резкий запах витал по общежитию, наполняя его ни с чем не сравнимым ароматом человека, который вовсю стремился жить. Со Мунчжо аккуратно, дабы не скрипели пружины, лег на кровать и мгновенно свернулся, будто пытаясь убаюкать на своей груди уплывающее тепло Юн Чону. Чувствуя его запах, ощущая характерные вмятины в матрасе он понял, в какой позе юноша спал. Видно тоже любил поджимать к груди колени. Ей-богу, как котенок… «Но почему ты не можешь быть моим котенком? — печально закрыв глаза, думал мужчина. — Неужели мои ладони недостаточно мягкое ложе, на котором ты никогда не сможешь заснуть…» Еще раз печально выдохнув он вжался лицом в подушку. Прошлое никак не давало ему покоя, ведь уже свершившись оно выстелило дорогу в настоящее и, возможно, в еще более далёкое будущее. Со Мунчжо трудно было скрывать свои взгляды, брошенные в спину Юн Чону. Неважно, насколько скрытно он следил за ним, неважно, как настойчиво пытался пробраться глазами в самую душу паренька, смотря на него в упор. Юн Чону хоть и смотрел на него, но все же не мог увидеть того человека (или не человека) которого так упорно скрывал от него Со Мунчжо. Пока еще скрывал. «Ты еще не готов, — вспоминая неудачный опыт с Ю Гихёком, Со Мунчжо устало смежил веки. — Всё еще не готов…» Это трудно было описать словами, те чувства, что таились в глубине его черной антрацитовой души. Его взгляды, что острее и твёрже алмазов, таили в себе довольно хрупкую сердцевину, которую он, весьма успешный доктор, мечтал хоть перед кем-то обнажить, но ему остро нужно было, чтобы этот «кто-то» понимал его всего без остатка, и наконец отвел глаза от мира, чтобы смотреть только на него одного. Этот человек должен был быть… его душой, его настоящей душой, которую он искал во множестве ходячих «нормальностей», но в итоге, убивая эту самую нормальность, не добивался желаемого. Его марионетки были слабы, их сложнее было удерживать на нитях, они попросту разваливались без его опеки. Такой марионеткой был нежилец из 302 комнаты, глаза которого с самого начала не имели того лихорадочного блеска, который таил в себе взгляд Со Мунчжо. Да, он убивал, но в итоге эта марионетка была лишь неудачником, у которого просто не осталось выбора. Он так и стал безвольной бездушной куклой, и у дока больше не было желания снова «вскрывать» его и заглядывать в пустую оболочку души. Он уже давно искал повода от него избавится, но творя искусство, а не убийства, ему нужен был повод, разбивший бы ему сердце. И такой представился. Он разочаровался в своем творении и с чистым сердцем списал его с полки своих побед. Хотя нет, пожалуй, этот человек был его поражением.

***

Он мог следить за Юн Чону целыми днями, ночами, совсем не зная отдыха или усталости. Наблюдая, как тонкий разум паренька трещит по швам, мужчина умилялся его странной выдержке, при которой он больше калечил себя, нежели спасал. Вот он терпит, терпит до зубового скрежета, и для чего? Чтобы потом взорваться словно взрывчатка, на которую попала лишь одна маленькая искра? Вот и сейчас, доведя себя до драки в провонявшем мочой и отходами переулке, Юн Чону тяжело откинулся на стену, жадно глотая раненным ртом смрадный воздух. Глаза Со Мунчжо следят за ним не мигая, и в какой-то момент мужчина не выдерживает и позволяет себе выйти из тени. Медленно подойдя и мягко опустившись рядом с ним он аккуратно обхватывает его подбородок своими холодными тонкими пальцами и смотрит на повреждения, оценивая их с высоты своего медицинского опыта. — Да, — утвердительно кивает он, — это действительно больно. Проснувшись завтра ты пожалеешь, что не умер этой ночью, так сильна будет эта боль. Кровь Юн Чону продолжала стекать с уголков побагровевших губ. Глаза Со Мунчжо не отрываясь смотрели на этот рубиновый поток. — Ты желаешь их смерти? — понимая, что тот вряд ли осознает действительность, док решается немного раскрыть свои карты. — Ну же, кивни хотя бы, и я убью их в ту же секунду. Сброд, что вгоняет тебя в такие действия, не должен дышать с тобой одним воздухом. Поверь, если бы послушал меня, то сейчас бы вместо боли испытал бы только наслаждение… Взгляд очарованно продолжал следить за ручейками крови, стекающими по подбородку. Глаза мужчины, что с глубоким, завлекающим в себя блеском не отрываясь смотрели на раны находили их не столько болезненными, сколько… обнаженными, будто эти самые разрывы подобно трещинам на одежде приоткрывали занавес на то, что находилось внутри. Со Мунчжо пытался высмотреть душу, что багровыми потоками скатывались с чуть загорелой горячей кожи. Надпись на постере дантиста Со Мунчжо гласит: «Я сделаю так, чтобы не было больно», и этого правила он придерживался всю жизнь. Да, больно не будет… ему больно не будет, ведь убийца сделает всё возможное, чтобы вытащить из своей жертвы максимальное удовольствие для услаждения своей поруганной когда-то души. Не передать словами через что проходят дети в сиротских приютах, и чем их там кормят. Госпожа «матушка» Ом Боксун в свое время подсадила детей на странную говядину, отличительный вкус которой не могли перебить ни травы, ни кунжутное масло, ни другие специи. — Больно не будет, — приближая свое лицо к лицу юноши, Со Мунжчо заставил себя остановится. — Не будет… Поддев кончиками пальцев кровавые ручейки он наблюдал, как они теперь стекают уже по его коже, и поддавшись наваждению погрузил пальцы в рот, смакуя ни с чем не передаваемый вкус довольно обжигающей и очень солёной крови. Такая соленая, как слезы, или как морская вода. — Слезы… — видя, что глаза Юн Чону влажны, а у уголков ресниц скопилась влага, Со Мунчжо буквально напал своими губами на его лицо, сцеловывая драгоценные капли, ощущая их вкус на своем подвижном языке. — Какая прелесть. Твои слезы бесцветны, но на вкус как кровь. Как, как же так вышло… Его нужно было отсюда уводить, забрать в свои руки и спрятать так, чтобы его не нашли даже солнечные лучи. Со Мунчжо аккуратно взвалил на себя довольно тяжелое тело, чувствуя, что эту ночь еще можно будет как-то спасти. От чего? Неужели от разочарования? Куда же этот доктор собирается его нести?..

***

На довольно широкой кровати под темно-бордовым балдахином одетый во все черное мужчина прижимался к спине молодого парня. Они оба лежали на боку и неспешно, очень свободно дышали, несмотря на то, что в комнате было довольно пыльно, а из-за прошедшего дневного зноя еще и жарко, поскольку у тепла не было возможности покинуть прохудившиеся стены, и оно скопилось внутри, превратив комнату едва ли не в парилку. Но Со Мунчжо это не беспокоило. Он лежал рядом со своим сокровищем, обжигая чужой затылок своим влажным горячим дыханием. Юн Чону, у которого, к слову, поднялась небольшая температура тихонько застонал, внутренне умирая от боли. Ему вновь снились голые стены, окружающие его со всех сторон, закрывающие его как в коробке. Юноша начал задыхаться, но еще хуже стало когда он вновь увидел своего двойника с… перерезанным горлом. А тот, кто держал нож, был… был он сам, сам себе убийца. Он смотрел на себя и улыбался, убитый им второй он тоже смеялся, а Юн Чону с широко распахнутыми глазами смотрел на всё это со стороны. Был слышен еще чей-то смех, мягкий и одновременно довольно твердый, внушающий самое меньшее серьезные опасения. Черная тень, опоясываясь вокруг тела парня начала душить, и Юн Чону, пытаясь вырвать её, вцепился в неё руками, но тень, внезапно заскользив по его коже покрыла его какой-то прозрачной вязкостью, и начала утаскивать куда-то вниз. «В сердцевину, — слышал он знакомый голос. — Туда, прямо к сердцу. Не сопротивляйся…» В мыслях Юн Чону всплыли картинки когда-то прочитанного им комикса, где двое людей, обольстившись друг другом сцепили свои тела, не подозревая, что были одурманены наркотиками, и предавшись любовным утехам им чудилось, что они находятся в настоящей слизи в самом центре венериной мухоловки, в её «желудке». Это было страшное, но очень завлекающее зрелище, как двое людей утопали внутри животного цветка. Может это была ирония, и на самом деле хищниками изначально были они сами? Юн Чону завертелся на кровати и его голос постепенно обретал громкость. Проснувшийся от этих звуков Со Мунчжо устало посмотрел на влажное от пота лицо, вытерев собравшиеся капли влаги с горячего лба. — Всё хорошо? — чувствуя непередаваемый жар его тела, что так сильно манил доктора, мужчина ощущал еще более уплотнившийся запах парня. Запах пота смешивался с уже выветрившимся парфюмом, тонул в соленых нотках запекшейся крови, утопал в аромате дешевого шампуня и таился в резком запахе мыла. Больше всего пахло мылом именно в области шеи. Со Мунчжо, пытаясь успокоить изрядно взбесившегося юношу прижал его к кровати и накрыл своим еще более горячим телом. Когда-то давно кое-кто показал ему, что, если человек дергается, неважно, пусть даже от лихорадки, тепло чужого тела его успокоит. Будучи мальчиком он усвоил урок и часто так делал, особенно когда зимой их выгоняли на улицу. Тот, кого прижимали к земле в итоге умирал от переохлаждения, а те, что крали его тепло выживали. Всё просто, и ничего сложного. Зачем же подключать психологию и криминологию? Выживет тот, кто действительно захочет выжить. — Юн Чону, — гладя его по мокрому лицу, доктор улавливал сложные переплетения эмоций, что таились в нахмуренных бровях, плотно сжатых веках, раскрытых губах. — Всё хорошо. Я буду рядом. Это казалось какой-то иллюзией. Юноша начал плакать, видно, ему снилось что-то очень, очень страшное. Юн Чону начал молить о помощи, его тело вздрагивало и дрожало, он цеплялся руками за свитер Со Мунчжо и сжимал на нём пальцы. — Я не хочу, — шептали его губы, — не хочу… умирать. Глаза Со Мунчжо сверкнули в темноте. Наблюдая за ним из тьмы, притаившись у самого тела как демонический суккуб он выжидал именно этого момента, когда юноша бессознательно взвалит на него бремя ответственности за собственное благополучие, начав молить неизвестный источник тепла, которым и был Со Мунчжо, о помощи. Хорошо, хорошо. Он, улыбающийся дьявол, возьмет эту ношу на себя. — Тогда… — едва начал он и тут же улыбка начала растягивать его губы. — Тогда тебе придется убить их всех. Юн Чону задрожал еще сильнее, его мокрую от пота одежду можно было выжимать. Со Мунчжо потянул за края футболки и снял её с парня, следом подтягивая руки к ремню. Звякнув, пряжка ремня отошла в сторону, ловкие пальцы мужчины подцепили пуговицу на джинсах, следом опускаясь к молнии. Он уже ощутил ладонью мокрое белье Юн Чону и, потянув всё вниз, полностью обнажил юношу. Сев на его бедра он снял с себя свою толстовку. Его белая без единой родинки спина подчеркнуто выделялась из-за выпирающей линии позвоночника. Пробиваясь под кожей эти хрупкие позвонки вызывали умиление, жалость, желание обнять их обладателя… — Юн Чону, — склонившись над лицом юноши, Со Мунчжо осторожно поцеловал его в губы. — Если это сон… то я не хочу просыпаться. Он мечтал заполучить его душу. Чем сильнее жертва сопротивлялась, тем жарче взыграла бы кровь в теле, что скрывало такую убийственную сущность. Чего на самом деле хотел от мира Со Мунчжо? Он, изначально лишенный всего искал не дом, не родителей, не друзей и даже не способ утешить себя… он искал душу, свою душу, и вслушиваясь в волнения собственного разума и начав убивать, понял, что его подлинная душа обладает затаенной яростью, красотой, безумием и такой наивной беззащитностью, что от того, как нелепо это выглядело в паре с такой внешностью, как у самого доктора, становилось смешно. Юн Чону и был носителем его души, именно этот парень скрывал в себе то, что Мунчжо давно обнажил. Плоть и душа… они должны объединится, двое должны стать единым целым. Юн Чону способен понять его, потому что в его глазах горит тот же огонь, правда он еще скрытый, его нужно распалить, нужно дать ему возможность взметнутся до небес, и он, Со Мунчжо, будет рядом, когда это случится. Мужчина был уверен, что огонь в сердце этого парня переплюнет даже его собственный, и сходя с ума от ожидания, каждый раз сталкиваясь в словесной перепалке с юношей едва ли мог сдержать рвущиеся наружу чувства обожания, что влекли его к нему. Так хотелось в тот же час прижать его к себе грудной клеткой и начать тянуть по бокам швы, что скрепили бы их тела вместе, хотелось нанести себе рану на груди и прижаться к ране на груди Юн Чону, кровоточащей ране, которая помогла бы их крови объединится, она бы вливалась друг в друга, и благодаря этому они бы стали едины. Будь это возможным, Со Мунчжо сшил бы их вены вместе, дабы в полной мере ощутить, как тепло и кровь в теле его сокровища циркулирует и в его плоти, как малейшие изменения в одном тут же передаются другому. Он хотел бы находиться и в его мыслях, в его голове, всякий раз раскрывая свое присутствие тогда, когда бы к нему взывал Юн Чону. Со Мунчжо тогда не требовалось бы к нему бежать, он бы всегда был рядом, и всегда на его стороне. Он наполнил бы собой каждую клетку в его теле, что с током крови проходила бы через сердце. Со Мунчжо так мечтал ощутить всеми своими нервами сердцебиение Юн Чону, и если бы мог, сжался бы до размеров атома, дабы поселиться во вздрагивающем органе навсегда, и чувствовал бы лишь этот ритм, ставший с ним одним целым. Кому нужен этот чертов ритм жизни, когда есть сердце Юн Чону, звук и форма которого сумели бы стать для одинокого убийцы настоящей колыбелью, в котором он бы успокоил свою душу… нет, нашел бы её и уже никогда не отпустил бы, никогда бы не сбежал. Юн Чону громко и протяжно застонал. Его тело явственно ощутило, как вместе с очередным припадком плоть пронзило что-то горячее, плотное, приносящее острую мучительную боль. Но это что-то, начав двигаться, словно бы выбивало из его тела всю тьму переживаний, и жар двух тел, смешав свою влагу и запах переплелись в букет глубокого чувственного наслаждения, носящего тяжелый аромат мускуса, скрытого меж хлюпающими звуками там, где между бедрами происходило настоящее сражение. Кровь, смешавшись с вязкой влагой и стекая вниз была похожа на пресловутую красную нить, и эта мысль нежно ранила вздрагивающее сердце Со Мунчжо, который вбиваясь в изнывающее в двойной боли тело Юн Чону находило воспроизводимые им звуки самыми прекрасными, что ему довелось слышать на этом свете. Тело юноши, его жаркое нутро, его горячее тело, пот, из-за которого слиплись их тела, жаркое дыхание, порождающее между ними один воздух на двоих, и эти бесстыдные хлюпанья, эта ощущаемая вязкость выделений… — А он хорош, раз заставляет тебя так сходить по нему с ума, — прозвучало прямо над ухом Со Мунчжо, и не имея веры в услышанный слишком знакомый голос мужчина почувствовал, как его настойчиво толкают в спину, заставляя прижаться к груди будущего творения. — Со мной ты не позволял быть нежным… Был ли это призрак Ю Гихёка или же больное воплощение в голове Со Мунчжо сложно было понять, однако когда этот фантом, к слову, будучи одетым, слишком резко и хладнокровно пронзил своей твердой плотью тело Со Мунчжо, тот выгнулся в пояснице, и ощущая, как жизнь и смерть смешиваются в нем, атакуя с обеих сторон, подстроился под бешеный ритм ускорившихся движений Ю Гихёка, что вжимая пальцы в белую кожу бедер грубо трахал его, пока мужчина и сам находился в теле Юн Чону. Когда Ю Гихёк еще был «творением» у них уже были такие отношения. Со Мунчжо видел, что тот, съедаемый страхом, сопротивляется, но всё же не может не тянуться, не может отказаться, и поэтому понял, как должен поступить дабы заманить его в свои сети еще глубже. Тот был разведенным, доведенным до крайностей, плюс еще и потерявшим голову после своего первого убийства. Со Мунчжо совершенно не было разницы, как это делать, но важно было с кем. Желая ощутить свою куклу еще сильнее он добровольно отдавался жару его тела, запечатлев всеми своим ощущениями его движения, звук его дыхания, чувствуя его мысли, его тревоги. Он чувствовал всё, и именно это приносило ему ни с чем не сравнимое наслаждение. Когда они были вместе, Со Мунчжо обходился с ним довольно грубо, почти требуя, чтобы тот двигался резко и быстро, дабы побыстрее довести всё до конца. Порой он даже не снимал одежду, просто опускал штаны, и стоя на коленях обхватывал что-либо руками, утыкаясь лицом в подушку или скомканное одеяло. Это был грубый, лишенный единства души секс, призванный стать подкормкой томящемуся в сердце Мунчжо монстру, который жаждал вонзить свои клыки в горло очередной жертвы… Со Мунчжо сходил с ума от переполнивших его ощущений, еще никогда он не чувствовал столько желания. Пока он имел свою «душу», его собственное тело имел этот призрачный фантом, и два этих ощущения, смешиваясь в один букет подсказывали доктору, что, черт возьми, Ю Гихёк кончит в Юн Чону через его собственное тело, тело Со Мунчжо. Кончая внутрь монстра, сам монстр изольется в откровенно стонущего под ним Юн Чону, который вообще не соображал, что происходит, но тем не менее, похоже, наслаждается процессом, во всяком случае довольно агрессивно подмахивает бедрами, будто стоит убийце остановится, как в него тут же могут всадить кинжал, тем самым выражая высшую степень неудовлетворения. Руки Юн Чону, вставляющие в него в него нож… эта картина показалась Со Мунчжо еще более возбуждающей. — Хочу быть сверху, — сквозь хрипы прошептал он, поворачивая голову к фантому. — Сверху, на теле Юн Чону… ты тоже присоединяйся. …Невозможные, стенающие желанием и похотью голоса не умолкали всю ночь. Как ему и хотелось, Со Мунчжо плавно покачивался на твердой плоти Юн Чону, пока в то же время Ю Гихёк тоже двигался в нем, практически разрывая нежное, хоть и уже изрядно окровавленное нутро мужчины. — Прости, Юн Чону, — виновато, но все же с затопившим его удовольствием скосив взгляд на юношу, простонал Со Мунчжо. — Я не смог влиться в образ, и вместо покрасневших пальцев у меня вспухло и обагрилось кое-что другое… По его телу скользили две пары рук, в него вторгались две твердые раскаленные и обжигающе плоти, и обе пытались войти как можно глубже, тем самым разрывая нежное нутро еще больше. — Мы все будем вместе, — чувствуя спиной жар фантомной грудной клетки Ю Гихёка, шептал Со Мунчжо. — Гихёк уже во мне, я поглотил его, хотя и надеялся, что это ему удастся поглотить меня, но скоро… скоро я буду в тебе, Юн Чону. Мы будем жить вместе одной дружной семьей. Все вместе, неразлучно, неразрывно, всегда… Тяжелая, полнившаяся глубинными испарениями ночь была погружена в сияние матово красного света, что пробиваясь сквозь все щели тонкими нитями проникал в комнату. Однако это была уже не широкая кровать с балдахином, и в воздухе больше не чувствовался запах мускуса. Лежа на узкой прохудившейся кровати, Со Мунчжо, слабо посмеиваясь себе в ладонь, сжался на спальном месте Юн Чону, всё еще не имея сил выбраться из сна. Смотрящие на него в это время жильцы Эдема, что посмели открыть дверь, наблюдали, как их кукловод сильнее чем обычно сходит с ума и всё зовет Юн Чону, обращаясь к нему то лапуля, то «душа моя». Они, имея для своего подлинного господина статус не больше чем ползающих тараканов не были лишены привилегии смотреть, и часто становились свидетелями более ужасных сцен, однако это зрелище уступало всем прочим хотя бы тем, что действительно казалось больным и одержимым гораздо сильнее, чем раньше.