Аромат праздника

      Когда вторые сутки не можешь уснуть, несмотря на то, что страшно устал, — любой звук кажется резким. Лежишь, воткнув беруши, закрыв глаза, честно считаешь пушистых зверей, перепрыгивающих ограждение и летящих в чёрную бездну… но нет. Проклятые кости черепа всё равно проводят звук, и вскоре уже вся голова будто вибрирует от того, что где-то под окнами детвора затянула очередной куплет песни «Это Хэллоуин». Покоя не будет. Тысяча восемьсот первый зверь падает в пропасть…       — Ранкорн! — кричит Онна ещё в коридоре, и только потом стучит в дверь.       И сразу входит. Этого мгновения не хватило бы даже на то, чтобы руку из штанов вытащить, если бы я дрочил. Страшная в своей бестактности женщина. Но незаменимая.       Открываю глаза, сажусь, вытаскиваю беруши. Онна, конечно, прекрасна в своём костюмированном платье. Кто она? Снежная Королева или оранжерейный цветок, белая роза с просвечивающими лепестками, которая сразу выпускает шипы?       — Не притворяйся, что спал. У нас срочный вызов, собирайся.       — Какое мерзкое животное нужно поймать на этот раз? — ворчу.       — Не выражайся. В этот раз я не берусь и предположить, какое там генкло. Соседи жалуются, что кричит второй день, а больше из кластера ни звука.       — Убило хозяина? Срань.       — Вот и проверишь. Если это не так — постарайся его забрать. Я навела кое-какие справки — слухи ходят, что это, только не смейся, птица.       — Птица? — не могу не усмехнуться. — Брешут. Они все вымерли лет триста назад. Если Инквизиция чего и добилась, так этого.       — А наши доблестные генетики не оставляют надежды их воскресить, поэтому проверить надо. Собирайся. И да, тебя будут ждать стражи из Отрядов Чистоты. Не даёт мне возразить или хотя бы возмутиться, сразу уходит, шурша белыми подъюбниками. Плохие новости оставила на потом, чтобы я уже успел мысленно согласиться на задание. Хитра, как и все женщины. Но отказаться не могу, я её мужу жизнью обязан. Хотя сейчас, в конце года, заправляет всем как раз Онна — Мастера заняты на своей основной работе, а её муж укатил на Охоту Трёх Ночей, прихватив с собой заодно и всех остальных Ловцов в нашей организации. Что ж, зато зарплата такая будет, что свой кластер куплю, в него-то Онна так запросто не вломится.       Одеться, собрать оружие и сети — дело быстрое. В коридоре, как только распахиваю звукоизолирующую, в отличие от окна, дверь, наваливается шум от зверинца внизу. Сколько сейчас у нас содержится генкло — не берусь сказать. Кого-то из этих зверей-игрушек хозяева привезли сюда добровольно, кого-то я и другие ребята ловили на Кольцах и в Утилизаторе, куда их выбрасывали за ненадобностью. Онна, женщина со стальными нервами и огромным состраданием, часто скупала на ярмарках тех, что продавали «мясом» — безнадёжно изуродованных и старых. Новые хозяева зверью находились редко, и их поголовье у нас всё росло: разумных и не разумных, от крупных ездовых до мелких экзотов. И теперь меня посылают ещё за одним зверем. Или птицей? Ишь ты…       Представители Отряда чистоты уже ждут. Символы безопасности города: двое мужчин и женщина, в униформе, только в честь праздника у беджей маленькие блестящие тыковки. У них даже транспорт чистый, как будто новенький — выкрашенный в бело-синий большой камаг. Влезем и мы, и все нарушители. Например, эти мелкие детишки-озорники, переодетые в привидений и вампиров — корчат рожи Отрядникам, гогочут, но как только я подхожу ближе — прыскают в разные стороны. Ну, на мне куртка Ловца, им понятно, что лучше с таким дядей не шутить.       Молчим всю дорогу, женщина старается на меня не смотреть, тут же отводит взгляд. Понимаю, её так учили — всякие подозрительные элементы типа меня жуть как привлекают дам. Необъяснимо, но факт. А это работе мешает.       Как кричит генкло, которого мне надлежит изловить, слышу сразу же, как выпрыгиваю из камага, — протяжно, громко, с меняющейся тональностью. Скорее всего, перед нами очередной притон садиста, который свою зверюгу пытает, обдолбавшись. На то со мной и Отрядники — это их клиент, а зверь — мой.       Наружная связь в кластере сломана, на стук также никто не открывает — зато генкло затыкается. Блаженство тишины, которое, впрочем, длится недолго — Отрядники притаскивают маленького робота, и тот без труда ломает дверь.       В нос тут же бьёт трупным смрадом, и вряд ли кто-то забыл мясо в фрежиратор сунуть. Отрядники настораживаются, достают оружие, но я им возражаю, беззвучно помотав головой. Если убийца — человек, то он давно уже смылся, а не вдыхает местное амбрэ. А если генкло — то это мой профиль, мне первому и идти.       А кластер здоровенный и очень красивый, в стиле первой классической культуры. Как там бишь её? Античность, во. Никаких признаков подготовки к Хэллоуину — то ли хозяин не собирался праздновать, то ли раньше откинулся. Полы из натурального камня, высокие потолки, на стенах мозаики, тут и там живые растения в горшках — не завяли, автополив, как и освещение в доме, исправны. На кухне посередине стола ваза с фруктами — вот они уже начали подгнивать. А в общей жилой комнате — ну, тут труп. Отрядники, которые тихо двигались за мной, оцепляют его и сканируют. Но я и без их приблуд скажу, что мужик мёртв уже давно и капитально — серо-синий и смердит. Не похоже, чтобы убиенный — крови нет, а вот вокруг лужа подсохшей блевоты. Передознулся, бедолага, но не моя забота. Моя — где-то затаилась.       Не в коварстве дело — генкло сидело в узкой высокой клетке, сжавшись. Слухи были правдивы, потому что вместо меха этот комок был покрыт оранжево-белыми перьями, множество которых валялось вокруг. В комнате пахло нечистотами, под подошвами сапог хлюпнуло, стоило приблизиться. Ну ещё бы, выбраться из клетки генкло не могло — при беглом осмотре я заметил сложный кодовый замок.       — Делай, что должен, Ловец. Я знаю, что мой хозяин умер.       Голос зверя оказался неожиданно приятным, так что я усомнился:       — Ты кричало?       — Я пел. Хозяин велел мне учиться петь. Мне было скучно.       Так, значит, самец или таковым себя считает. Надо будет Онне сказать, а то по этому куску перьев не очевидно даже, откуда звук идёт.       — Ты здесь один?       Внимательно осматриваюсь. Спальня роскошная, если не шикарная — всё блестит, небрежно расправленная постель широченная, на стенах настоящая живопись.       — Да, я один. Были ещё Кентавр и Фавн, но хозяин их продал. Или убил. Я не знаю, я не покидаю клетки.       — Хорошо, вот и посидишь, я всё проверю.       Выхожу в коридор, чуть не сталкиваюсь с девушкой-Отрядницей, которая шепчет мне, по-прежнему не поднимая глаз:       — Герр Ловец, на кухне в фрежираторе мы нашли останки нескольких генкло…       — Мёртвые — не моя работа, если только вы не приглашаете на барбекю.       Смутилась, убежала, только форма мелькнула. Стажёр, наверное, такая-то наивная. Осмотрев всё, возвращаюсь в спальню. Генкло сдвинулся — из комка перьев появилась голова на тонкой шее, блеснувшей ошейником. Вполне себе человеческая, только вместо волос — длинные взъерошенные перья, и глаза у зверя жёлтые-жёлтые. С любопытством наблюдает, как я вожусь с замком, примеряя к нему оружие — кода я не знаю и вскрывать не собираюсь, просто сломаю.       — Зачем тебе это, Ловец?       — Не вякай, а в угол отползи.       Зверь, как ни странно, слушается, двигается с резким поскрёбыванием и шебуршанием. Стреляю — этого достаточно, замок хлипкий, и ножкой от стула сбить можно было, да мебель портить жалко. Тем более, у покойного могла отыскаться родня с претензиями. А вот звери хоть и были собственностью, но в таких обстоятельствах доставались Ловцам, то бишь мне.       — Вылезай, свободен. Но без глупостей. — Распахиваю перед генкло клетку.       — На продажу меня? Понимаю, — зверь почти ехидничает. — Выгоды не упустишь. Только гены у меня искусственные, не птичьи. Дёшево стою.       Выбирается как будто нарочно медленно, еле ворочаясь, но, сделав пару неловких шагов по полу на кривоватых лапах, падает, растянувшись, лицом вниз, прямо в зловонную лужу. Копошится, пытаясь встать.       Если дом блестел чистотой и ухоженностью, то о звере того же самого сказать было никак нельзя. Перья местами столь редки, что просвечивала кожа, а на спине вырваны полосами, под которыми виднелись шрамы. Рук у генкло нет — крылья с коготками на сгибе, обтрёпанные и выщипанные. Хвост не лучше, но больше всего изуродованными оказались лапы — в сочащихся мозолях, с вывернутыми и вросшими когтями, слабые и кривые. Стоять, а тем более ходить, зверь не мог — попытавшись, снова упал.       — Ладно, сюда иди.       Сжалившись, я потянул зверя за крылья, поднял, подсадил на руку. Он успокоился тут же и прижался, уперевшись мне в плечо лбом. Почти ничего не весил, несмотря на приличный размер — хвост волочился по полу.       — Только без фокусов, — предупредил я генкло, но он и так должен был почувствовать, чуть что — пристрелю, дуло я упёр ему куда-то в грудь.       — Можно мне посмотреть на хозяина?       — А да, конечно, но не рыпайся.       Программа абсолютного подчинения у зверей — штука любопытная и сложная. Её или хозяин снимет, или сама отменится, как только генкло убедится, что тот мёртв. Втаскиваю находку в кухню, где Отрядники всё скрупулёзно фиксируют: выпустили маленьких ползающих роботов, берут пробы и ведут записи.       — Вон, мертвее мёртвого.       — Вижу, — тихо отзывается зверь.       — Я сам доберусь, — киваю Отрядникам. — Могу я одолжить у кого-нибудь из вас плащ?       — Разумеется, — кивает пожилой мужчина, ведущий записи. — Миссис Ноуайт нам потом его перешлёт.       Теперь-то я уже не сомневаюсь, что их девушка — стажёр. Слишком уж резво вернулась и поспешно подала плащ. Пока набрасываю его на генкло, конечно, рискую, убрав оружие, но зверь не шевелится, только глубоко дышит и сглатывает. Пить небось хочет и жрать. Пусть Онна с ним разбирается. А плащ не для того, чтобы зверь не простыл — они такими пустяками не болеют, а чтобы никто его не запомнил. С Отрядниками Онна переговорит, конечно, и Хэллоуин на дворе, все в костюмах, но вдруг тут у нас действительно сенсация, и перья — из-за птичьих генов, а не какая-нибудь там чешуя.       В камаг-такси зверь ведёт себя спокойно, и вообще после подтверждения факта смерти хозяина притих. Добравшись, сгружаю его на пол в приёмной и громко зову Онну — дальше о находке Укротители позаботятся, не моё дело. Тишина. Зову ещё раз. Визион на запястье вибрирует, отвечаю на звонок.       — Ранкорн, забрал?       — Забрал. И похоже, это реально птица.       — Вот и позаботься о нём, — Онна как будто веселится.       — Так, стоп, а что остальные?       — Так сегодня Хэллоуин, мы все празднуем. Тебя звали, а ты что сказал?       — Что я ненавижу вечеринки, — бормочу.       — Вот ты и за главного. Остальные звери в порядке, с утра прибудут Мастера, осмотрят твою птичку. Запри её где-нибудь. Бывай!       Отключилась. Рычу с досады, мне вторит кто-то из зверей внизу. Женщины, чтоб их! Куда его теперь? Тощий, грязнючий. Может, у него глисты какие, в карантин бы. А в изоляторе у нас огромная херота ездовая, так и не усмирили. Без Укротителей туда и за деньги не сунусь. Да и хрен с ним, хоть отмою зверюгу, смердит же, всех остальных провоняет.       Волоку этот плащевой куль в специализированную ванную — тут не клеящиеся обёртки, как для людей, а система с водой. Не очень дорогая — вода жёсткая и техническая, пить нельзя. Зато отмывать пернатых засранцев — ещё как можно. Сгружаю его в ёмкость, открываю воду, намешиваю шампунь. Генкло возится, сначала жадно напившись, наплевав на качество воды, разгребает крыльями пену, потом пытается себя отмыть — но как ему, без рук-то? Вот вывели уродца, сам за собой последить не может! Стягиваю рубашку, чтобы не забрызгалась, хотя всё равно стирать — провонялась, опускаю руки в воду и тру зверю перья.       — Ранкорн, — окликивает меня генкло. — Тебя же так зовут?       — Да. Прозвище, как у киборга, пока не заслужил, имплантов мало. А тебя?       — Гарпия. Хозяин нас заказывал для себя и называл, как мифических существ.       — Ага, и двух твоих дружков на стейки пустил. Ты был бы следующим. Не имя это. Найдём тебе нового хозяина, назовёт тебя как-нибудь, скажем, Гарри.       — Найдёте? — озадачивается зверь.       — Ну да, тут что-то вроде приюта… ой!       Отвлёкшись на разговор, я неудачно скользнул пальцами, и они провалились во что-то липкое, горячее и скользкое. Рана, наверное, лучше не трогать — генкло без хозяина от боли в любой момент может сбеситься и напасть. И вообще лучше себя обезопасить — например, постричь вот эти жуткие крючковатые когти на лапах!       Несмотря на все мои усилия в помывке и стрижке, зверь может только стоять, и то с трудом. Наверное, его держали в клетке со времён покупки, и у него о ходьбе только теоретическое представление. Как, впрочем, и о полёте — крылья здоровенные, но взмахнуть ими и не пытается.       — И что с тобой делать? — риторически спрашиваю, когда генкло почти обсох от ветрового душа.       В ванной грязища, но убирать её уж точно не мои проблемы. Зато зверь — чистый и распушённый, ему точно получше, чем раньше, даже шрамов на спине не видно почти. А вот рану где-то в районе живота надо бы найти и обработать, тогда уж отправлять его в клетку. Только вот в медблок мне путь заказан — доступ туда только у Мастеров. Значит, отволоку зверя к себе, у меня хоть аптечка есть. Может, побеседуем о его любопытном хозяине, я выпью немного, попробую уснуть.       Доволочив генкло, сажаю на пол и копаюсь в шкафу в поисках аптечки. Оборачиваюсь на шум и чавканье. Картина довольно милая. Онна обо всех нас позаботилась, праздник же: развесила по комнате гирлянды в виде паутины, приготовила вино, вазочки с конфетами и фонари из полых тыкв. Вот сейчас один из таких и расколупал генкло, вытащив светильник, и уписывает мякоть и шкурку за обе щёки. Обхватил тыкву лапами, чавкает, давясь. Конфеты побоку — генкло сладкое не едят, а вот овощи… овощи да. Подожду, пока поест.       Не оставив даже корочки, генкло довольно икает, но я не даю ему расслабиться, пересаживаю на кровать:       — Давай показывай, на что я у тебя там натолкнулся, — требую, вооружившись аптечкой.       — Вот так сразу? — немного странно реагирует генкло. — Ну… хорошо.       Усевшись, разводит лапы в стороны. И меня почти в краску бросает — то, что я принял за рану, оказывается нежными розоватыми складочками в перьях, точь-в-точь как женская… чёрт, запутал же меня зверь! Так он самка или что? Вроде же нет — лицо как у парня, плечи не покатые. Опять же, ключицы выпирают и даже соски есть, перья чуть ниже расти начинают, но грудь плоская. А это тогда что?       — Что смотришь? Потрогай. Хозяина это не интересовало, сам я не могу.       Сглатываю. А что? И потрогаю. Генкло и придумали для того, чтобы удовлетворять человеческие потребности, в сексе в том числе. И я — человек. К чертям всё, и аптечку в том числе.       Веду пальцами по перьям осторожно. Как только дотрагиваюсь до оголённых, набухающих складок — зверь замирает. Поглаживаю, чуть раздвигаю их, запускаю внутрь кончики пальцев. Горячо, влажно до липкости, хочется протолкнуть их поглубже, но как будто что-то мешает. Что же там? Исследую, проталкиваясь, пока не понимаю, что генкло не соврал насчёт своего пола — это член. Он встаёт от моих исследований почти моментально, показывается наружу — мокрый, блестящий, заострённый и красноватый. Похожий на человеческий, но всё же другой…       Ловлю взгляд генкло. Гарпия в моей власти, как будто действительно мифическое существо покорилось, и всё, чего просит — немного ласки. Оно её никогда в жизни не получало. А я… да и пусть. Сегодня праздник изгнания духов, укрощения мифов, ведь так? Безумный карнавал, в котором нужно веселиться и дурачиться! Угощение или шалость? Шалость!       Дёргаю замок на штанах, приспускаю их, хлопаюсь на кровать. Увлекаю генкло на себя, обнимаю, путаясь в перьях. Рука подрагивает, когда пытаюсь направить собственный член туда, чуть ниже птичьего, во влажную тесноту. У меня встал — значит, хочу. Генкло ничей — значит, не может отказать. Резко подаю зверя на себя.       Тесно и чертовски горячо. Зверь почти ничего не весит, и помогает мне, как может — расставил лапы пошире, поджав когтистые пальцы, прижался, уткнулся губами мне в плечо и подмахивает. Извивается, ёрзает, но не вырывается, лишь тонко всхлипывает, когда я особенно глубоко в него загоняю член или сильно сжимаю плечи.       Закрыв глаза, глубоко дышу. Не остановлюсь. Движения инстинктивны, старые, как мир: внутрь, наружу, внутрь… зверь пахнет теперь приятно-празднично: тыквенным соком, шампунем, потом и мокрыми перьями. Он худющий, горячий и доверчивый, а эта его странная недовагина страшно узкая и скользкая, пульсирующая и… глубже, сильнее… Чувствую, как зверь впивается в меня коготками на сгибах крыльев, но вместо укуса — лижет мне шею. Может, он не знает, как целовать? Животу мокро, перья липнут, резко пахнет спермой — не перепутать. Значит, всё-таки самец, и я… тоже.       Откидываюсь на спину судорожно дыша. Генкло возится, затем осторожно сползает мне под бок. Открываю глаза, лениво его разглядываю. Чучело, конечно, редкостное, вон, пытается крылом прикрыть срам, а то я не видел никогда, что бывает, если внутрь кончить! Но на лицо же — человек, раскрасневшийся, но не скрыть, что довольный. Лупает жёлтыми глазищами, ресницы… ба, тоже пёрышки, только как пушистые ниточки. Да и хрен с ним, со случившимся, полгорода генкло для секса держит. Ну только что он самец…       — Ранкорн, прости, я…       — И за что тебя прощать? Кто кого тут трахнул? — отзываюсь. — Давай лучше тебя вытрем.       Вот и пригодилась аптечка — обтираю генкло, который от смущения теперь прикрыл краем крыла лицо. Вправляю опавший член зверя обратно в складки, — нечего им тут светить, — вытираю сперму. Себя тоже в порядок привожу, салфетки комкаю и бросаю на пол. Потом приберу. Я устал, страшно устал.       — Это так странно… — подаёт голос зверь.       Пока я раздевался и расправлял кровать — отполз по ней, перевернулся на живот и сложил крылья на спине.       — Что странно? Трахаться?       — Тоже… но лежать… лапы… им так хорошо!       — Вот и лежи. — Падаю на кровать рядом, накрываюсь одеялом. — А знаешь, что? Давай сюда, поближе.       Притягиваю зверя под бок, он неловко возится, пару раз нечаянно задевая меня когтями по ногам, но устраивается. А меня больше не тревожат шумы улицы, головная боль или стучащее совсем рядом сердце зверя. Наоборот. Всё так, как нужно, всё убаюкивает. Ловец, а о безопасности и не думаю! Да что мне он сделает, слабосильный? Надеюсь, что и впрямь подделка под птицу, и генетики у меня его не заберут. Дурость и блажь, но скажу Онне, как она постпразднично протрезвеет, чтобы его не продавала. Или в счёт моей зарплаты пусть спишет, всё равно. Если только я не передумаю, когда ночь закончится.       — Счастливого Хэллоуина, — бормочу.       — Счастливого… чего? — не понимает зверь.       — Да спи уже! И петь с утра не вздумай! — бурчу и закутываю его в одеяло поплотнее.