Дурные сны - дело нехитрое

-Нет, это невозможно! Барышня, ну так нельзя, вы требуете какой-то ужас! В таком нельзя в свет! Вы невозможны, так нельзя работать! Александр Романович, проходивший мимо покоев, которые были отданы новой «родственнице» для встреч с семейным модистом и прочими необходимыми для подготовки к выходу в свет людьми, поморщился, услышав слегка визгливый, высокий голос с сильным французским акцентом и удивился. Обычно за этой дверью была почти тишина или тихие голоса. Странная девушка, несмотря на свое более чем вызывающее поведение, оказалась тихой, очень спокойной и какой-то неуверенной в себе. -Нет, я не буду этого делать! Я не опозорю свое имя таким нарядом! – раздалось за дверью, и она распахнулась. На пороге стоял немолодой уже невысокий человек, одетый по последней моде с лицом, более подходящим войну, а не портному. Сильно выделяющийся тяжелый подбородок пересекал заметный даже под слоем пудры шрам, глаза были темные и глубоко посаженные, а лоб высоким. Несуразность усиливалась совершенно не аристократичным курносоватым носом, который был явно еще и сломан когда-то. -Месье Львов, вы здесь! Прекрасно! Втолкуйте этой cone, что ее идея – сущий бред! Бред сумасшедшего, в таком нельзя появляться на людях, будет скандал, совершеннейший скандал! Разгорячившийся француз вцепился в руку князя и потащил его за собой в просторную гостиную к стоящему посреди столу, заваленному листами бумаги с намеченными на них силуэтами платьев. -Нет, это невозможно. Я терпел, когда барышня требовала другую конструкцию корсета, терпел, когда вносила свои ужасающие, превращающие мои творения в противные тряпки, изменения в повседневные платья и для малых выходов. Но это! Это ужасно! Князь посмотрел на стоящую рядом с столом девушку, очередной раз испытывая то пугающее чувство узнавания, что и в первый раз. Ее лицо почти полностью стиралось из памяти, когда она уходила и потому он все никак не мог привыкнуть к его похожести на портрет внизу. Особенно сильным оно было сейчас. Высокая и какая-то слишком тощая (хрупкой ее точно не назвать), в черном, закрытом наглухо платье из тяжелого бархата, совершенно не похожем на те, что носились женщинами сейчас, она должна была казаться несуразной, но сейчас с плотно сжатыми губами, жестко выпрямленной спиной, чуть вздернутым подбородком вместе с падающими на лицо короткими волосами она была величественной и даже грозной. Сейчас перед ним стояла именно та женщина, что посмела заставить его подписать тот договор шантажом и совершенно не боялась при этом последствий. -Что случилось? Подождите, месье Жоликёр. Объясните нормально, что здесь происходит. -Она собралась выйти в свет в этом! Она требует, чтобы я сшил ей это! Вы посмотрите на этот ужас! – француз уже совал в руки листы с нарисованной на них моделью платья. -Цыц, - рыкнул князь, разглядывая рисунок. Изображенное напоминало скорее средневековую гравюру, чем современное платье. Набросок был сделан в черном и изумрудно-зеленом цвете, белое должно было изображать серебряное шить, весьма скромное, впереди, по низу юбки и на манжетах узких рукавов. Плечи должны были быть закрыты, но глубокий вырез сохранялся, юбка не почти шарообразная, как было нынче зимой модно, а скорее напоминающая расширяющийся конус, но пристойной ширины, допустимой в обществе, и практически до самого пола, а не как предпочитали модницы – немного оголяющая лодыжки. Рукава вместо широких и воздушных, были облегающими небольшими разрезами, из которых выглядывала зелень нижней подклады. -Хм, месье Жоликёр, будьте добры, оставьте нас на время одних, мне надо переговорить с барышней. Француз бросил на соперницу победный взгляд, будто только что сам лично заколол ее в честной дуэли шпагой, и гордо вскинув голову, удалился, закрыв за собой дверь. -У нас такое не носят. -Я знаю, - девушка смотрела на него с вызовом, явно неготовая отступиться от своей идеи. -Почему именно такой фасон, позвольте поинтересоваться? Так одеваются в вашем родном мире? Но позвольте вам напомнить, вы не там, здесь есть определённые правила, которые необходимо соблюдать. Всем нам. -Нет, так в моем мире не одеваются уже лет сто, если не больше. Просто это наиболее приемлемый вариант, чтобы создать нужное впечатление на ваш свет. -И какое же оно должно быть, ваше нужное впечатление? Вы сомневаетесь в мастерстве моего портного? Зря, поверьте, он способен создать шедевр. -Но ничего не сможет сделать, если этот шедевр попросту не подойдет его будущему носителю. Александр Романович, уж вы-то, так старательно с помощью костюма и манеры держаться почти полностью меняющие себя, должны меня понимать, -Маша аккуратно забрала у него из рук листы и поменяла их на другие. На белом фоне было изображено совершенно потрясающее нежно-жемчужное платье, больше напоминающее нежное облачко, - Вы представляете, насколько я нелепо буду смотреться в этом? -Нелепо? Ну что вы, по-моему, оно прекрасно. Лицо Маши дернулось в недовольной гримасе, но быстро вернулось к спокойному выражению, она принялась объяснять, медленно проговаривая и слегка растягивая слова, словно для неразумного ребенка: -Это платье создано для девушек вашей эпохи. Тех, кто привык носить их с детства. С тонкой талией, созданной искусственно многолетним ношением корсета, покатыми плечами, легкой, привычной к таком, походкой. А теперь внимательно посмотрите на меня. Прям вот внимательно. Александр Романович последовал ее приказу и понял, что она права. Она была в корсете, но назвать ее талию выдающееся узкой точно нельзя было назвать, а даже под смягчающим все бархатом выделялись скорее прямые и угловатые плечи, а никак не покатые, но при этом грудь была вполне обрисованной. Странно, раньше он ее не замечал. Ну и рост, вытянутая, словно тощий мальчишка, с длинными ногами. Лицо, лишенное приятной пухлости, слегка смугловатое, казавшееся каким-то слишком аскетичным и серьезные не по возрасту темные глаза. Князь представил ее в платье, привычном для балов: -Кхм, да, пожалуй, вы не будете ослепительной красавицей. -Я буду пугалом. Причем похожим на парня пугалом с совершено не типичной для женщин ваших мест внешностью. Это неприемлемо. -Не переживайте. Не всем нам дана красота от природы. Да и в вашем случае, поверьте, мужское внимание в нужном количестве вам обеспеченно одной вашей фамилией и наличием меня рядом. Девушка недовольно поморщилась, отложила листы и сложила руки не груди: -Александр Романович, я все понимаю, вы могли бы вывести вместо меня в свет хоть слепую горбунью преклонных лет и получили бы необходимую вам реакцию. Но это не тот случай. Скажите, что вы можете вспомнить о моем внешнем виде, когда меня нет рядом. Львов ненадолго задумался: -Цвет ваших глаз, что вы необычно одеваетесь. И эта ваша раздражающая привычка периодически зачесывать рукой назад волосы. Кажется, все. Надеюсь, не обидел подобным пренебрежением. -О нет, вы помните больше даже, чем большинство. И заметьте, что вы помните. Мой образ. Одежду, детали поведения. Не лицо, не фигуру. Если бы я была одета несуразно, вы бы запомнили. И в вашей голове я бы осталась несуразной. Мое некрасивое лицо вы бы все равно забыли, но общее впечатление осталось бы. Я буду странной в глазах света. Я в любом случае буду странно выглядеть, странно двигаться и странно себя вести, как бы меня не гоняли ваши учителя танцев и этикета. Но я предпочту предстать полностью странной в хотя бы идущей мне одежде и создать впечатление пришельца, непохожего полностью на других и не желающего на них походить, чем пришельца, неудачно маскирующегося под местных. В этом больше достоинства, вам не кажется? И больше любопытства это вызывает. А вам нужен интерес ко мне. Скажите, сколько удачных сделок вы успели заключить с тех пор, как по столице пошел слух, что к вам приехала незамужняя молодая родственница, которую вы хотите выдать замуж здесь, в Петербурге? -С чего вы взяли это? -Город быстро полнится слухами, а я, знаете ли, веду активную жизнь в последнее время, хотя и не совсем в этом образе. Князь улыбнулся, признавая победу девушки. -Ну что ж, вообще-то мне ваша идея кажется здравой. Только если хотите произвести фурор своей странностью, вы выбрали слишком скромный наряд. У вас есть краски? Я дополню и чуть изменю. В конце концов, мы же хотим дорого продать ваше внимание. А для дорогой вещи нужна яркая шкатулка. Он добавил белого, обозначавшего серебро, на черную юбку брызнул зеленым. Немного подумал и несколькими штрихами изменил положение рукавов, спуская их, открывая все-таки плечи. -Не будем делать из вас совсем монашку. Так будет лучше. Я отдам это месье Жоликёру сам с точными объяснениями, что и как необходимо сделать. -Хорошо. Пришлете сообщение, когда надо будет явится на примерку. Ну или оставите здесь на столе, я найду перед уроками. -Как у вас с остальным, кстати. -Говорить, как надо, и видеть, что необходимо, я более-менее могу. А вот мастер танцев похоже все-таки считает меня совсем уж бревном. Но он прав, танцы – не моя стихия. -Нет ты только посмотри на нее. Только погляди, что вытворяет эта ведьмочка! Быстро растет. -Не понимаю, о чем вы, Господин? Ну да, она нагловата, ну так это неудивительно, этот Львов в ее власти. А платье, ну ее идея спорна, но почему нет. Демон уже привычно слегка завис в воздухе в 30 сантиметрах от пола, чуть подогнув одну из ног, вцепился руками в зеркало, в котором была видна гостиная князя Львова. Атли в очередной раз показалось, что его повелитель принимает такую позу неосознанно, не замечает, как отрывается от земли. Но восторга от поведения девчонки не разделял совсем. На ее месте он вел бы себя по-другому. Этот медведь – недомаг прыгал бы вокруг него на задних лапках, целуя полу его плаща, просто ради того, чтобы сохранить свои тайны. Удостоверившись, что Демон не обращает на него внимания, эльф презрительно скривился. -Дурак, ты ведь не понимаешь в чем вся соль ситуации. О, если бы я знал, что она умеет так блефовать… -В чем тут блеф? По-моему, за благородную леди она выдает себя крайне неудачно. Демон отвернулся от стекла, уставился на своего подчиненного и ненадолго замер, над чем-то раздумывая. -А ты встречал людей с ее даром раньше? -Нет. -Как ты думаешь, что должно стать с мозгом разумного существа, если при каждом прикосновении к другому он за пару секунд будет считывать всю его личность, все воспоминания, переживания, психические расстройства. А таких считанных будут десятки, если не сотни? -Я бы сказал, что он свихнется, причем довольно быстро, Господин. -Ага. В течение пары дней буквально. Но она в своем уме. Угадаешь, почему? -Не рискну предположить, Господин. -Что, ни одной догадки? С тобой скучно, Атли, ужасно скучно. Ладно. Она забывает. Она погружена в чужую личность доли секунды, за которые может рассмотреть абсолютно все. Еще минут 15 она может воспроизвести почти всю его жизнь. Какие-то основные знания остаются еще на часик. Она может запомнить что-то действительно по ее мнению важное и подольше, какие-то отдельные моменты, какая-то очень важная для нее информация, но это все. Прошло уже больше недели с того момента, как она подержалась за князя. Угадай, что она знает о нем сейчас? И о делах Бенкендорфа? Эльф с некоторым удивлением и недоверием взглянул через плечо своего повелителя на стекло зеркала, в котором девица в черном распрощалась с хозяином дома, словно с равным, и собралась прогуляться по Темному миру. *** -Нет, вы все-таки точно родня, - заметил привычным, почти уютным басом сидящий в соседнем кресле Лазорев, наблюдая за тем, как молодой кузен его закадычного друга по Кавказу жарко спорит с молодым поручиком Звягинцевым о том, кто из них больше рома выпьет и при том сможет ходить прямо. -А ты сомневался? –Лев, устроившийся в соседнем кресле, с недовольством глянул шумящую компанию и очередной раз за вечер сделал вид, что пригубил вино. -А-то. Знал бы ты, как о вас судачили после первого же появления. Никто ж не поверил, даже из стариков наших, что тебя еще по учебе помнили. Ох, и наделали вы шуму в казармах офицерских, - великан хохотнул, - Особо пустоголовые аж подозревать неприличное стали. -Да? С чего это? Вроде ж замечен в таком не был. -Ну, был – не был, сам же знаешь наших острословов. Мол на старости лет оледенела наша спичка, выдержанной сделалась, да замену себе нашла, чтоб отогреваться. Лев поморщился, живо представляя тех шутников, что могли такое сказать. Да и представлять их не надо было, стоило взглянуть в другую часть комнаты, где уже сильно пьяные молодые офицеры и пара студентов вовсю занялись привнесенным в их компании новым развлечением –принялись силой меряться на руках. Как раз рука Маши костяшками звонко стукнулась об столешницу к общей радости. Раздался гогот, немецкий парнишка опять проиграл в им же придуманной игре. И кому? Хиленькому студенту (зато с хорошей родословной), новенькому в их компании. Маша смеялась вместе с ними, делая вид, что не понимает половины фраз и переспрашивая о особых скабрёзностях, коверкая слова и придавая речи сильный акцент, параллельно почти незаметно, будто случайно касаясь шеи гвардейского капитана, с которым ее познакомили только сегодня. -Мерзость какая. -Ну да, мерзость, ну так оно завсегда так. Но ты не думай, я их угомонил. Да и понять можно, они молодежь, а ты личность загадочная, можно сказать трагичная со всеми этими ссылками. -Дурная я личность. Лучше бы учились на моем опыте, как глупости не делать. Лазарев опять тихо засмеялся. За прошедшие три года многое поменялось в старом военном товарище. Его карьера практически взлетела на вершину. Бывший штаб-ротмистр носил полковничью форму. Правда заплатил за это более чем достойную цену, лишившись левого глаза и мизинца на левой руке. Сейчас простое крупное, усыпанное веснушками сильно постаревшего тридцатитрехлетнего офицера пересекала черная маска из-под которой разбегались несколько шрамов, хорошо хоть пристойного вида. -Ну так если бы молодежь на нашей глупости училась, совсем бы скучно стало. Ладно с этим. Выяснять у тебя, какое чудо случилось, что тебя в столицу вернули, да еще и в такое место служить взяли, не буду. Сам понимаю, что не моего уровня это дело. Но ответь-ка мне на два вопроса, старый друг. С чего это вдруг кузен твой так Петербургом нашим заинтересовался. И, скажи на милость, почему ты от света скрываешься? Я точно знаю, что уже минимум на трех вечерах тебя ждали, да не дождались. И не ври, что разлюбил вечера, помню я, как ты все 7 лет на Кавказе по ним вздыхал. -Умеешь ты, Сергей Степанович, самый сложный вопрос выискать из всех сложных. Офицер внимательно всматривался в досадливо хмурящееся лицо друга. Отмечая, что постарел его верный приятель, да будто стер с лица почти все эмоции, холодным сделался, точно из льда вытесанным, а как речь про Мартина заходит, так не может маску свою удержать. -Ты если говорить не можешь, не говори, я пойму. Что уж. У каждого свои секреты. -Да нет здесь особо секрета. Дурак он просто, как и все Вольмеры, самый настоящий. Мы с ним воистину родственные души, на одни грабли наступаем. -Он на какие наступил? На романтические или на идиота-дворянчика натолкнулся. -О, этот умудрился объединить. Да у них там построже со всем этим. Вот и отправили мне на поруки, пожить пока, уму-разуму поучиться. -И ты его, вашим семейным характером обладающего, на пирушки тягаешь офицерские. -Это он меня тягает, - в резком ответе Льва была чистая правда, которая раздражала этим вечером его более всего. Нет, в первый же вечер, как им доставили новую одежду, провожатым на вечеринку выступил он. Лазарев и приоткрыл им дверь в старый мир. Еще через день в развеселую компанию студентов и молодых преподавателей они попали благодаря чрезмерно болтливому секретарю Бенкендорфа, который за одну ночь умудрился перезнакомить Мартина, славного немецкого приятеля своего, едва ли не со всеми студентами во всем городе. А дальше он, Лев, стал сопровождающим «кузена», потому что записки с приглашением интересно провести вечер в узком дружеском кругу приходили в основном ему, совершенно очаровавшему военных и мирных сочетанием петушиной задиристости, полной физической слабости и абсолютно непостижимого умения пить не пьянея что угодно, - А я тут как дядька приставлен, чтоб и в правду не натворил чего дурного. Лев краем глаза заметил, что Маша слегка пошатнулась, принялся гадать, просто неуклюжесть свою показную проявила, или устала уже. -Ну понятно. А со вторым что? -Что я забыл на вечерах? Что мне там делать-то? За столько лет уже отвык от всего этого. В карты я с тех самых пор после Толстого зарекся играть, дела государственные с великосветскими мужами обсуждать умом не вышел. Да и кому нужно то суждения, от человека, полицмейстером три года в деревне просидевшего. Даже танцевать уже не такой мастер, после всего. -Да ладно тебе себя принижать. Уж кому есть что порассказать нашим мужам, от людей оторвано живущим, так это тебе. Да и про танцы, это ты зря. Даже я нет-нет да выйду еще в зал, а мне то сложнее, чем тебе, ты вон только гибкость в движениях утерял, а я теперь имею ровно половину шанса удостовериться в том, что выбранная мной партнерша стоит танца, - офицер снова захохотал. А Лев почувствовал, что словно кутается в этот густой, привычный звук, абсолютно прямой и простой. -Нет, серьезно тебе говорю, выбирайся, пока я не уехал. До конца сезона осталось то всего чуть-чуть. Познакомишься хоть со светом. У нас в этом году, скажу тебе, такие барышни выезды делают, сказка прямо. Может и найдешь среди них ту, что разморозит тебя. -Что-то ты не нашел. -А не чего искать? Мне пока только смотреть можно. Я-то не ты, за плечами только пара деревень да мундир красивый. Вот выслужусь еще, прикуплю поместье побольше, вот тогда и жениться будет можно, не стыдно хоть предлагать себя будет. -А что я? Думаешь, кому-то вылинявший уродец так уж и нужен. -Ну, барышни нынче любят необычных кавалеров с трагичной судьбой, -Лазарев помолчал, - И приличным состоянием за спиной. -Ну, то не мое состояние, а отца. -Ну пока не твое, а все ж таки ты единственный сын, как бы старый хрыч не делал вида, что тебя нет. Кстати, вот с ним бы и съездил куда. Он-то всю зиму с вечеров не вылезал, куда не приеду, везде на его орлиный нос натыкаюсь. -Да? И что ж он там делал? Конкуренцию тебе по части барышень составлял?- Лев взглянул на друга куда более внимательно. -Да если бы. Твой отец хоть и крепок еще, да, благо, на женский пол не претендует, предпочитая общество таких же стариков в устаревших, но пышных костюмах. Обсуждал что-то вечно. А глупости. От компании молодежи послышался шум разбившегося бокала и куда более громче обычного счастливые крики: -Опьянел, опьянел! Смотрите-ка, наш немец опьянел. Лев дернулся, встал из кресла, следя за тем, как разбившая случайно бокал Маша отшучивается от толпы молодых мужчин, радостно хлопавших ее по спине и плечам: -Ладно, поздно уже, поедем мы, пока не началось чего лишнего. Сергей, ты вытащи его оттуда, пока я вещи наши соберу по всему этому безобразию и о карете позабочусь. Тебя-то эти желторотики как маму наседку слушаются. Мужчина бледной тенью, никем не замеченный практически выскользнул из комнаты в соседнюю, действительно собирая их вещи: плащ легкий своего спутника, свой снятый и оставленный где-то сюртук, книгу стихов поэта Пушкина, которой и заманили в этот вечер заезжего веселого немца и его мрачного братца в это гнездо веселья, спустился к выходу, чтобы приказать подать им карету. Сергей Степанович тем временем проводив взглядом друга, ставшего с годами все-таки слишком странным, поднялся из кресла и вклинился в дружную компанию, решавшую как раз куда ехать догуливать: кататься на лодках или к цыганам, а может дам из женского института пойти пугать под окна их общего дома? -Так господа, веселье ваше явно уже не впрок нашему иностранному приятелю, - он раздвинул людей, пробившись к стоявшему почти в самой середине компании из семи человек парнишке и опустив на его тощее плечо руку. Парень чуть пошатнулся под тяжестью полковничьей богатырской ладони, поэтому Лазорев сжал пальцы сильнее, поддерживая его и направляя прочь, - Да явно пора уж им. Остальные начали бурно прощаться, норовя пожать на прощание руку или даже пьяно обнять, но все подобные попытки ловко пресекались удачно вклинивающимся крупным, почти великанского росту полковником. Наконец он вывел Мартина в соседнюю комнату и смог рассмотреть его. Выпил парнишка за вечер немало, это и по запаху, густо его окружающему, было понятно, да и видел сам. Но вот пошатывало его явно не от рома с шампанским. Даже при не самом лучшем освещении было видно, что и без того худое лицо как-то осунулось еще, а под глазами легли легкие тени, которых точно не было еще пару часов назад. -Ты как? Бросал бы ты это веселье, парень. Угробишь же себя. Оно забыться и по другому можно, службой, например. Шел бы ты служить, вон как Лев или даже к нам в армию, я б похлопотал. -Спасибо, Сергей Степанович, добрый вы человек. Да больше службы мне не надо, хватило уж, - тихо, почти чисто по-русски без привычного акцента проговорил парень. Лазарев заметил смену, но промолчал. -Сергей Степанович, а вы ведь с Львом давно дружите? Давно его знаете? -Ну, давно, еще в Петербурге знакомцами были, а потом он ко мне на Кавказ попал. А что такое? -И отца его знаете? -Ну, есть такое. Лично, понятное дело, не представлен. Юн я еще был, когда его сослали, а сейчас как-то не пришлось случая. А так знаю, чего не знать. -Сослали? Подождите,- парень высвободился от хватки офицера, встал напротив, сложив руки на груди, - Когда это его сослали? -Хм, это давняя история было. Да и сняли с него уже все, чего сейчас ворошить, - попытался отойти от темы Лазарев, внимательно всматриваясь в стоящего перед ним человека и понимая, что если на Льва этот паренек точно ничем не походит и родственного в них ни на грамм, то тяжелый взгляд карих глаз весьма и весьма напоминает старшего Вольмера. Глаз, в которых ни грамма не было из всего того алкоголя, что было Мартином выпито сегодня. -Нет, вы уж расскажите. А то, знаете, отец мой давненько гадал, чего это Павел Карлович карьеру прервал. «Ага, конечно, гадал, на немецкой земле сидючи, оттого и по-русски ты шпаришь без проблем. Это ж от кого он тебя прижить-то умудрился, и каким чудом уговорил сына с тобой теперь нянчиться?» Однако рассказать решил, мало ли, не его ведь тайна, да и не тайна вообще. -Да в 13 году под Парижем с Константин Павлович на офицерском вечере перепить слегка изволили, да и похвалил громко Льва за службу, сказал, мол «выцветший вроде, а дерется как черт, может и правду говорят крестьяне, что дьявол да от дьявола родился». Он тогда ж еще совсем мальчишкой был, а воевал как взрослый уже, да не под отцовским крылом. А Павел Карлович всегда вздорным нравом отличался, а уж когда кто поминал масть сына – то все, караул. Не смирился он с этой особенностью. Вот и вызвал цесаревича на дуэль. При всем штабе. И слова свои забрать назад не решился. И мало что вызвал, так еще на дуэль и явился. И стреляться вздумал, говорил, что хоть цесаревич, хоть сам царь, а честь его задеть не смеют. А Константин Павлович, он же тоже не робкого десятка и загорается быстро. На силу их тогда развели. Ну, Константину-то ничего, а Павлу, хоть генерал – хоть не генерал, хоть герой- хоть не герой, а тюрьма и плаха, как-никак на цесаревичеву жизнь покушаться вздумал. Но на следующий день приказ вышел по пожизненной ссылке в сове имение с лишением военных регалий. Говорят, сам Константин Павлович брата царственного уговаривал. А уж кто цесаревича на то умолил – это загадка. Не знаю даже. Недолюбливали все-таки Вольмера, слишком он взрывной был, резкий, боевой офицер, все в лицо говорил. Да сам знаешь, какой он. -Ага, знаю, мы ж все, Вольмеры, таки, что на уме, то и на языке. В комнату заглянул уже одетый Лев, подошел, накинул плащ на плечи Мартина. -Ну прощай, друг. Свидимся еще. Лазарев пожал протянутую руку, испытывая некоторое чувство неловкости за то, что только что рассказал, словно о самом старом приятеле сплетничал за спиной. -Свидимся. А ты все-таки на счет света подумай, вон в следующую среду у Лавалей салон будет. Ты ж помнится любил книжки почитать, приходил бы. Я тебя и с парой красавиц познакомлю. -Я подумаю. И на счет Лавалей, и на счет красавиц. Лев аккуратно перехватил за спину спутника и быстро выпроводил его вниз в переднюю, и сам скрываясь за дверью, в последний раз махнув на прощание рукой приятелю. До кареты Маша еще дошла, уже порядком пошатываясь в конце, а домой, в постель ее пришлось нести. Уставшая и вымотавшаяся из-за слишком большого количества просмотренных людей, она уснула, едва они сели в карету.