Контраст

Его звали Чуя, просто Чуя, когда в темных коридорах мафии появлялся хрупкий силуэт в шляпе. Его называли одним из самых страшных орудий мафии, когда жертва видела бледное лицо перед смертью. Он был Накахарой, когда очередной новый работник ещё не успел запомнить имена остальных. Он был частью двойного черного, от этого стыла кровь в жилах. Но в мечтах Дазая Осаму он оставался просто самым желанным. Невозможно отвести взгляд от этих плавных движений, которые обычно были Чуе не присущи, но если уж Накахара находился в состоянии спокойствия, то становились его изюминкой. Слышен даже небольшой хруст костей, когда рыжий немного прогибается назад и возвращается в привычную позу со стаканом в руке. В воздухе парит пряный запах винограда, что оседает на кончике языка и создаёт приятное послевкусие. Медные пряди волнами ложатся на лоб, на немного красные щеки, которые уже начинают терять свой цвет. Зато, когда румянец пропадает, то на носу появляется россыпь еле заметных веснушек, и Осаму нравится думать, что эту мелочь замечает мало кто. И в этом маленьком кругу сведущих есть он. Один, два, три, четыре, так хочется провести кончиком пальца по ним и соединить в созвездие, но нельзя. Накахара снова подносит к губам бокал, делает небольшой глоток вина и прикрывает глаза. Дазай не выносит этого. Нельзя так сильно зацикливаться на мелочах в человеке. Будь то лёгкие шрамы на руках, томные взгляды или небольшая алая капля, что стекает по губам другого. Он переводит взгляд ниже. Рыжие волосы спадают на плечи, белая рубашка прижата к телу тонкой портупеей, которая обвивает каждый изгиб довольно худого туловища. На шее красуется тонкий «ошейник». Суицидник прикусывает свою губу и отворачивается, понимая, что каждая его грубость по поводу этого украшения и просьбы снять просто напрасны. Ему нравится как выглядят эти ремни на коже, покрытой ссадинами. Он непременно хочет схватить небольшие черные полоски и потянуть их на себя, наслаждаясь тем, как они перетянут чужую грудную клетку. Чуя не обращает на него внимания, лишь глубоко вдыхает сигаретный дым и мечтательно смотрит в потолок. Сколько они сидят в этом богом забытом месте — не ясно, но Дазай ведь теряет счёт времени рядом с ним, значит, что оно лишь иллюзия, оно не важно. Губы обхватывают сигарету, на мгновение сильнее сжимают ее, а потом Накахара шире открывает рот, выдыхая. Эти пленительные губы, к которым нельзя прикоснуться, уже испытывают терпение Осаму очень давно, напрашиваются на что-то иное. Дым мешается с воздухом. — И почему я пью один? — рыжий медленно поправляет лямку портупеи и не понимает, что этим сильнее заводит напарника. — Неужели мой главный противник в распитие алкоголя уже все? — В этом деле тебе нет равных, не вижу смысла, — Осаму скрещивает руки около подбородка. А ещё нет равных Чуе по поводу соблазнения. Он действительно не делает ничего, но от одного робкого прикосновения хочется тут же вжать его в стену и одарить ласками. Даже кисти рук выглядят особо маняще в тусклом свете. — Раньше было лучше, — вновь тянется к бутылке. Действительно, с каждым днём становилось все хуже и хуже, потому что Накахара стирал между ними невидимый барьер. Месяц назад они напились вместе, с того момента и пошел обратный отсчет до взрыва. Дазай до сих пор помнил, как тащил Чую на себе домой, чтобы тот мог проспаться. Рыжего пришлось нести на руках, а он постоянно ерзал, закидывал голову назад и тяжело дышал. Апогеем того вечера стало то, что Осаму в ужасе отпрянул, понимая, что губы Накахары скользят по его шее, оставляя смазанную дорожку поцелуев. «Хочу…» Дазаю теперь кажется, что по венам течет не кровь, а это самое слово. Четыре буквы, но как они сказаны! Так тихо, протяжно, словно неудовлетворённый стон. И подсознание ещё нарочно рисует странные фантазии, где рыжий сжимает пальцами простынь, выгибается навстречу и так же сладостно произносит имя, но чувствуя уже блаженство. Они пили после этого еще не раз, но Чуя не терял контроль, кажется, что назло. В его манере, видимо, строить козни даже не задумываясь об этом. Осаму нервно сглатывает, видя, как худая рука в черной перчатке расстёгивает первую пуговицу. Накахаре просто жарко, а вот суицидник сейчас сгорит. — Мне кажется, что мы договаривались больше не пить вместе, — Чуя ловит шляпу руками, потому что она уже час балансирует на макушке, но всё-таки не удерживается и съезжает вбок. — Тебе кажется. — Твоя компания для этого дела отвратительна! — Взаимно. Потому что нельзя даже ощутить вкус вина, Накахара заполняет все мысли и просто всем телом кричит, чтобы распробовали именно его, а не алкогольный напиток. Портупея сборит ненужную рубашку. Осаму опускает глаза и лишь болтает туда-сюда рубиновую жидкость в бокале, чтобы хоть немного отвлечься, на лбу проступает лёгкий пот. Чуя закидывает свою ногу на соседний стул, вытягивает мыс, затем поднимает вторую и уже почти лежит на двух сидушках. Шел третий час, как они отмечали удачное завершение очень сложной миссии, а вот Дазай считал, что идёт уже четвертый час испытания искушением, потому что Накахара сегодня особенно неспокоен. Много резких и внезапных движений, они в меру ломкие и плавные, словно совершенно разное сейчас нашло единство в одном — в Накахаре. Кажется, что они точно переборщили с последней бутылкой, хотя почему они? Осаму выпил очень мало, у него всего лишь немного плыло пространство, но это было в какой-то степени приятно, а вот Чуя… Он соображает, контролирует ситуацию, но на самом деле мыслями где-то далеко отсюда. Прическа окончательно растрепана и рыжий недовольно вытягивает руки вперёд. — Больше не-е-е могу, — Накахара хмурится, затем резко поднимается и пытается удержаться на ногах. Получается очень плохо, колени подгибаются после первого шага и он почти падает на Дазая, но перебинтованные руки его поддерживают. — По-моему, ты все же переборщил, — Осаму выдыхает и поднимается за Чуей следом. — Надо спать. Прикасаться к напарнику странно, все его тело дрожит, когда ладонь опускается на ребра. О боже, нет повести печальнее на свете, чем повесть о Накахаре, который забывается, приняв чуть больше нормы на душу. От былого великолепия мало что остаётся, но Дазая это не волнует. Главное, что сейчас каждое прикосновение вызывает у Чуи нескончаемое возбуждение и желание, которое не проходит бесследно. Рыжий прикусывает губу и вдыхает горячий воздух. Чуя медленно переставляет ноги, его подгоняют, но это не приносит пользы. Дазай сзади, дышит в спину и осторожно поддерживает напарника. Пальцы все же обхватывают портупею и немного тянут назад, ребра сдавливаются, и Накахара шире открывает глаза, равно выдыхает. От того, что движения скованы, становится неприятно. Его рука робко поднимается, ладонь чувствует холодную щеку с пластырями. Ремни стягиваются туже, приходится следовать корпусом за ними, чтобы боль пропала. Спина ощущает тепло чужого тела. От этого появляются странные эмоции, похожие на напряжение или интерес к происходящему. Дазай цепляет руками ремень на шее, крутит его, а затем пальцы перемещаются к ключицам. — Что ты делаешь?! — возмущение в Чуе никогда не пропадает, если бы крики не сопровождали напарника, то он не был бы столь желанным. Так кажется. В недоступности и невозможности есть та самая искра, что разжигает огромные костры. — Ничего, — но пальцы продолжают следовать под ворот рубашки. Чуе кажется, что он пьянеет ещё больше от каждого прикосновения, ноги и правда становятся ватными. Он не помнит как несколько месяцев назад сам затеял эту войну, но сердце клокочет и просит большего, поэтому сопротивляться не получается. Дазай не настаивает на своих действиях, словно случайно задевает волосы, проходит по щеке тыльной стороной ладони, а затем опаляет шею своим дыханием. От этого в Накахаре просыпаются бесы, ведь инициатива требуется от него, а проявить ее все равно, что признать поражение. Осаму сильнее прижимается к спине. Чуя понимает, как ловкие пальцы снимают с его волос резинку, они вьются в разные стороны, прикрывая глаза. Рука Дазая ложится на чужие губы, немного надавливая пальцами, их приходится приоткрыть. Рыжий понимает, что тело болезненно ноет от возбуждения, ему и правда хочется ощутить другого человека всеми фибрами души, даже если это все происходит не в трезвом состоянии. Он совсем расслабляется и надеется, что напарник удержит. Так и случается, Дазай поворачивает его к себе и заглядывает в стеклянные глаза. Синий цвет, неполное осознание происходящего, а ещё проблески возмущения, но это не столь важно. — Сними, — Чуя тянет за чёрное украшение, показывая, что оно внезапно душит и давит. — О, нет, — Осаму перехватывает чужие руки, не давая сорвать «отвратительный ошейник» из жёсткой кожи. Он натирает и оставляет еле заметные красные полоски вдоль всей шеи, но это не портит ничего. Дазай приближается и вжимается своими губами в чужие, чувствуя невероятную эйфорию, о которой только мечталось во снах. Накахара подается вперёд, совершенно не соображая, что происходит, лишь руководствуется своими чувствами. Но внезапно ошейник сильнее сжимает шею, заставляя придти в себя. Пальцы Дазая медленно сдавливают черную кожу, чтобы полоска впивалась до красноты. Чуя знает, что кислорода мало, поэтому отстраняется и ловит губами столь нужный воздух. — Тихо, — голос Осаму близко, почти у уха. — Без резких движений. Они совершают неаккуратные и неуверенные шаги, пока Накахара не вжимается лопатками в стену, кажется, гостиной. Теперь уже никуда не сбежать. Он отворачивает голову в сторону, немного усмехается и подставляет свою шею под пламенные поцелуи. Тело реагирует внезапно, и с губ срывается протяжный стон, пока глаза застилает полутьма. — Уже готов стонать? — Осаму проходится руками по рёбрам, запуская пальцы под рубашку. — Как плохо у тебя с силой воли, Чуя. — Замолкни! — ему самому странно это, но алкоголь делает свое — ничего не поддается контролю. Накахара пытается завести свои руки за спину и расстегнуть несчастную портупею, которую надевал только в особенные дни. Замок не поддается, он скалится и злится, пока Дазай наблюдает за резкими движениями и ухмыляется. Осаму резко хватает Чую за ремни, поворачивает, и земля уходит из-под ног, Накахара понимает, что лежит на столе, только потому что холодная поверхность неприятно впивается в лопатки. Приходится выгнуться навстречу, он всё ещё не оставляет попытки снять аксессуар. Его придавливают обратно. — Больно, — почти шепотом. — Дазай, сними, — голова и так начинает болеть, а тут ещё эта самая настоящая удавка. И на шее, и на грудной клетке. — Но тебе так идёт, — пальцы следуют вдоль пресса, почти щекотно. Суицидник даже не думает исполнять чужие просьбы, кровь в жилах стынет от вида Накахары, который почти упакован в подарочные ленты, вот только эти ленты немного жёсткие. Пальцы расстегивают рубашку Чуи, попутно и свою. На одно мгновение Дазай задумывается, где серый жилет Накахары, но без него даже лучше. Какая разница, ведь рыжий резко дёргает коленями, когда рука Осаму замирает на паху. Худые ноги теперь сжимают нависающее тело, немного дрожат от желания. Чуя совершает что-то невероятное, так бурно реагируя на каждое прикосновение, хотя одежда ещё на месте. Рука упирается в перебинтованное тело Осаму, Накахара пытается медленно сесть на столе, разводя колени в стороны. Кажется, что алкоголь почти выветривается, но нет, только кажется. Губы Чуи прислоняются к чужой коже, язык проходится вдоль шеи, где нет перевязок. Дазай лишь сильнее сжимает руки и быстрее снимает рубашку с рыжего. Теперь ремни на голом теле выглядят ещё более привлекательно и будоражуще. Бледность и черный цвет — это ли не искусство противоположностей? Осаму забывает обо всем, когда напарник резко прикусывает кожу и оставляет отметину, тогда приходится отпрянуть. Чуя почти сидит на краю стола, немного качает ногой и встряхивает плечами от холода, ведь разгоряченное тело внезапно пропало из критической близости. Дазай опускается на стул рядом, протягивает руку и тянет Накахару за собой, заставляя сползти с гладкой поверхности. И это получается, Чуя медленно встаёт на колени, обвивает пальцами колени Осаму. Пряжка ремня звякает в тишине, и суицидник вжимается в спинку, понимая, что все эротические фантазии все же реализуются. — Да ты просто мастер, уже не первый твой ремень? — А что, если не первый? Такого исхода событий Осаму не ожидал, но стоит только Чуе продолжить свои действия, как ревностные мысли пропадают из головы. Язык касается члена, следует по всей длине и замирает на головке. Хочется больше, глубже, резче, но Накахара останавливается и ждёт, чтобы его просили. — Зато уж точно последний, — Дазай запускает свои пальцы в рыжие волосы, слегка надавливая на шею в «мерзком ошейнике». Эти желанные губы все же обхватывают головку члена, продолжая размеренные движения туда-сюда, и Осаму совсем снимает свою верхнюю одежду, откидывает плащ в сторону, затем рубашку, потому что воздух липкий. А перед глазами цветные круги от удовольствия, кажется, что заветная грань уже близка, но рыжий прекращает и ухмыляется, понимая, что с рук подобное не сойдет. Дазай в одно мгновение нависает над ним, теперь уже пара лежит на полу, совершенно не замечая смены обстановки. Чуя тянет Осаму за бинты к себе, оставляя едва ощутимые поцелуи на губах, обращает внимание на свой недавний укус и довольно подставляет свои щеки для чужих прикосновений. Тело сводит что-то сродни судороге, ему помогают избавиться от штанов, после того, как ладони Осаму очерчивают ноги — сил терпеть вовсе нет. — Попроси, — его притягивают за ремни. Какой раз уже? Почему на них такой акцент? Чуя скрипит зубами, понимая, что зря вообще сегодня решил нацепить эту херню. — Пожалуйста, — портупея стягивается сильнее. — Ты можешь лучше, ну же. — Дазай, пожалуйста, — дышать вновь становится легче. — Прошу. Его в очередной раз целуют в губы, на этот раз более настойчиво и дерзко, сжимая подбородок рукой, видимо, до синих пятен завтра. Чуя прикрывает глаза, когда руки Осаму разводят его колени в сторону. Полная беспомощность, однако, не страшно. Ещё раз волна непередаваемой дрожи, Накахара водит рукой по полу, но ничего не попадается, чтобы сжать. Дазай не спешит, оглядывает каждый миллиметр давно желанного тела и надеется, что следующие минуты запомнятся надолго. Чуя гнется почти колесом, до хруста в костях, когда член медленно входит внутрь. В глазах темнота, а внутри все кипит, словно в адском котле. Боль, желание и наслаждение смешиваются в странное чувство, хочется просто биться от удовлетворения и бессилия, но рыжий лишь сдавленно шипит и принимает ласки. Руки Дазая поглаживают соски и бока, успокаивая, хоть хочется со всей силы вдалбливаться в чужое тело. Иначе снесет крышу. Да кого он обманывает? Крышу снесло давно. Чуя понимает, что его шею ничего не сдавливает. Ошейник медленно расстегивается, пропадает на пару мгновений, а потом что-то жесткое и длинное прижимается к губам. Накахара хочет что-то спросить, не задумываясь открывает рот, и полоска кожи натягивается между челюстями, растягивая уголки губ. Он возмущённо вздыхает, но ничего не может сделать, потому Осаму входит на всю длину. И хочется податливо насадиться снова, до белых кругов перед глазами. Господи, он как лошадь с трензелем. — Так-то лучше, — Дазай ухмыляется, отпускает украшение из рук и стирает с подбородка Чуи слюну. Накахара сдавленно стонет, зажимает зубами «мерзкий ошейник» и раздвигает ноги шире. Наслаждение застилает все внутри, кажется, что пьян он уже точно не от вина, а от ситуации. Предохранители сорвало напрочь. Его кусают за ногу, от этой резкой боли по телу проходит почти электрический разряд, заставляющий тихо простонать «Дазай». Его гладят по плечам, притягивают к себе за портупею, сдавленно выдыхают какие-то слова на ухо, доводя до оргазма нежными касаниями и многочисленными поцелуями. Чуя открывает глаза, на мгновение проскакивает мысль, что это все какая-то галлюцинация. «Трензель» выпадает изо рта, звонко бьётся о пол. — Такого больше не повторится, — он совершенно обессилен в чужих руках. — Неужели тебе не понравилось? — Только в качестве эксперимента, — Чуя чувствует, как рука Осаму гладит его по спине, но от этого не очень мерзко. Скорее, это уже лишнее. — Один раз можно. — Хм, посмотрим, — Дазай убирает влажную рыжую челку со лба. Глаза пленительные, особенно сейчас. Чуя Накахара так и останется для всех Чуей Накахарой. Дазай же думал, что самым желанным рыжий напарник перестанет быть однажды. Однако, это однажды не произойдет, потому что нынешняя ночь укрепилась в воспоминаниях и прочно засела в голове. Он проводит руками вдоль концов портупеи, расстегивает ее и наблюдает, как длинные красные линии остаются на теле, мешаются с сиреневым цветом от засосов. Осаму сглатывает слюну, касается кончиками пальцев натертых мест и вытягивает свои губы от удовольствия. Именно об этом когда-то мечталось.