Wunschkind

Пусть после всего выпитого за вечер его знатно штормило, Рейх всё же с первого раза вцепился в подставленное ему предплечье водителя, выбираясь из салона авто, насквозь пропахшего тяжёлыми алкогольными парами. Опираясь на чужое крепкое плечо, он поднялся по ступеням своего особняка, кажется, раза с пятого попал ключом в замочную скважину, причудливо растягивающуюся то вкривь, то вкось, отцепился от водителя, пожелавшего ему спокойной ночи, широко распахнул входную дверь и, качнувшись, шагнул во мрак прихожей. Захлопнув за собой, он боком привалился к стене и, большей частью бестолково перебирая по ней ладонями, побрёл по коридору, пьяно приволакивая непослушные ноги. В спальне, полусидя на нерасправленной постели, сладко дремал Германия, и от уголка его приоткрытого рта к груди тянулась тонкая ниточка слюны, влажно поблескивающая в неверном свете ночника. От вида этой милой картины Рейха вмиг захлестнуло волной возбуждения, оседающей приятной тяжестью в области паха, и, опустив ладонь на ширинку, он приласкал себя сквозь брюки. Сбросив сапоги, мужчина присел на постель, подушечкой большого пальца собрал слюну с мягкой горячей щёчки сына и, огладив ровный контур его чувственных губ, протолкнул палец в глубину приоткрытого рта, поглаживая им скользкие дёсны, зубы, язык, щёки и нёбо. Длинные чёрные ресницы мальчишки затрепетали, его брови, дрогнув, тонко сошлись к переносице, и уже в следующее мгновение он распахнул свои яркие голубые глаза, глядя на отца бессмысленным сонным взглядом. Изогнув уголки губ в пьяной усмешке, Рейх убрал палец изо рта Германии, упёрся руками по обе стороны от его узких бёдер, склонившись к родному лицу, обдал его крепким запахом алкоголя и, не позволяя сыну опомниться, прижался к его губам, увлекая мальчишку в глубокий мокрый поцелуй. Не сразу, но Германия обнял отца за плечи, столкнувшись своей грудной клеткой с его, и прикрыл глаза, наслаждаясь быстрыми движениями чужого языка, самозабвенно вылизывающего его рот, и хаотичными прикосновениями рук, жадно поглаживающих его талию, промежность, бёдра… Правда, вскоре мужчина прервал поцелуй и, обведя любимое лицо шальным взглядом, в одно порывистое движение опрокинул сына на живот. Избавившись от ремня, Рейх расстегнул брюки, выпростал свой возбуждённый пенис, спешно стащил с Германии шорты и бельё, приподнял его попку, развёл в стороны мягкие ягодицы и, взвинченный до предела, одним мощным размашистым толчком вставил мальчишке на всю длину. Не позволяя сыну привыкнуть к ощущению члена, распирающего тесные стеночки его заднего прохода, мужчина тут же пришёл в движение, вбиваясь в упоительно узкое нутро Германии по самые яйца, и, грудью прижавшись к его спине, чуть навалился на мальчишку, сменяя угол проникновения. Крепко опьянённый сексом и спиртным, Рейх становился всё нетерпеливее: ускорился, стремительно наращивая темп, двигаясь резче и жёстче — так, что от каждого его толчка Германия, вздрагивая всем телом, по инерции подавался вперёд — и, по мере приближения к разрядке, понемногу сбивался с ритма: чаще отстранялся, останавливался и, крепко сжимая чужие бёдра в пальцах, с силой тянул сына на себя, насаживая до самого основания, пока не кончил в него, заполняя нутро мальчишки своим тёплым семенем. Правда, удовольствие от оргазма, в значительной мере притуплённое алкоголем, было недолгим и исчезло так же, как и появилось, оставляя после себя неприятный осадок, потому, раздражённый, Рейх завалился на бок, утягивая Германию за собой, обнял его поперёк живота и вновь пришёл в движение, вставляя грубо и глубоко, наслаждаясь лёгкостью, с какой его болезненно твёрдый пенис скользил в заполненной спермой заднице сына, влажно хлюпающей при каждом новом толчке. На этот раз разрядка была куда более яркой, и мужчина, приятно опустошённый и усталый, вышел из мальчишки, ложась на спину и прикрывая глаза: сладкая сонливость стремительно накатывала на него. Как только отец уснул, Германия, одновременно охваченный чувством мрачного наслаждения и чистого, как в детстве, стыда, весь напряжённо подобрался, сворачиваясь калачиком. Да… Порой он ощущал себя не более чем несмышлёным ребёнком, пока не вспоминал, каким бесстыдствам предаётся со своим единственным родителем — после он мог лишь презирать и отца, и себя, но в первую очередь всё же его, ведь это Рейх положил начало их сексуальным отношениям, причём свободой воли, продуманно и последовательно. Должно быть, он изначально планировал именно такое взаимодействие с сыном, быть может, это даже было своего рода экспериментом, ведь он всегда так любил их… Мальчишка не знал этого наверное, а потому мог лишь догадываться, как однажды догадался, что их с отцом отношения — не отношения родителя и ребёнка, но многим раньше, задолго до первых закравшихся в душу сомнений, разве он мог понять, что значат поцелуи и прикосновения Рейха, и почему они делят постель и принимают ванну вместе? Итак, первые сомнения… Они родились из глубочайшего потрясения, пришедшегося на один из тех вечеров, что никогда не предвещают беды. Это началось в ванне, когда Германия, разомлевший от тепла, прижался щекой ко влажному отцовскому плечу и, обняв мужчину поперёк груди, мазнул губами по его ключице, очевидно напрашиваясь на ласку. Рейх вздохнул, убрал одну руку с бортика и, опустив её в воду, огладил чужие чувствительные бёдра, мягкий пенис, яички… Мальчишка поднял голову, с недоумением глядя в лицо напротив, открыл было рот, но не успел обронить ни слова: отец нежно поцеловал его, отстранился, поднялся из ванны и, потянув сына за собой, вытащил и его. Обтерев полотенцем и Германию, и себя, Рейх взял его на руки, вышел из комнаты и уже в спальне, уложив мальчишку на расправленную постель, устроил его стройные ножки на своих плечах. Приподняв его бёдра и раздвинув ягодицы, мужчина обвёл сморщенный анус сына кончиком языка и хотел было протолкнуть его внутрь, но не смог: ошарашенный, Германия свёл ноги, сдавливая отцовское лицо худенькими ляжками, сжался, попытался оттолкнуть его, глухим голосом попросил не касаться этого грязного места, но… Рейх успокоил его: огладил острые колени, расцеловал бёдра и наплёл такое красивое и витиеватое, причудливее и древнерусской, и арабской вязи, что мальчишка, конечно, отдался ему, и всё вышло так просто, так приятно и правильно, что узнать в произошедшем величайшую в жизни ошибку было невозможно, но… После этого вечера отца как подменили и постепенно их отношения вошли в новое русло: исчезли былые лёгкость и нежность, Рейх пристрастился к сексу, стал более жёстким и жестоким, брал сына, когда хотел этого, в независимости от обстоятельств, практиковал с ним самые разнообразные вещи, подчас по-настоящему извращённые, и вскоре Германия так привык к этому… Впрочем, мужчина не останавливался на достигнутом, и со временем они пришли к тому, что имели теперь: развращённый мальчишка, страдающий от нездоровой половой активности, и его отец, значительно сокративший число сношений с сыном, однако же, по-прежнему использующий того по любой своей прихоти. Германия страдал от этого, ощущая себя милой игрушкой, покорной и похотливой, а то и вовсе — не более чем диковинным диким зверьком, приручённым Рейхом, с той, правда, оговоркой, что зверёк не только чувствовал, но и мыслил. Так, вскоре изнурённый гнетущими размышлениями, мальчишка забылся неглубоким тревожным сном, а как он удивился, когда, проснувшись от нестерпимой тяжести внизу живота, увидел отца промеж своих ног! — Доброе утро, — на губы мужчины легла лёгкая лукавая улыбка. Он обхватил возбуждённый пенис сына ладонью, приласкал его в пару ленивых движений и звонко чмокнул у основания головки, внимательно глядя в чужие глаза. Рейх казался свежим и бодрым, и от его вчерашнего опьянения не осталось и следа. — Прошлым вечером я был так груб с тобой… Мне бы хотелось загладить свою вину. Напряжённые губы Германии нервно дрогнули, и он выжал из себя принуждённое подобие улыбки, подавляя рвущийся наружу истеричный смешок. То, что отец напомнил ему об этом, означало, что в действительности он нисколько не раскаивался в содеянном, чего и следовало ожидать, ну а то, что он решил «сделать приятно» сыну — очередная прихоть, не более, таков уж он: садист и извращенец… Как бы в подтверждение чужих мыслей, мужчина проигнорировал неестественную улыбку мальчишки; сосредоточив всё своё внимание на его члене, тщательно вылизал головку и, вобрав её в рот, завёл за щеку. Это выглядело очень, очень горячо. Тело Германии вмиг обдало жаром, приливающим к щекам и паху, оседающим нервным покалыванием на кончиках похолодевших пальцев, и он едва успел зажать рот ладонью, когда Рейх полностью принял его пенис, носом ткнувшись в лобок, и, намеренно сокращая горло, принялся сосать, заглатывая на всю длину. Мальчишка откинул голову на подушку, наслаждаясь: его чувствительная головка, скользящая по ребристой поверхности нёба, член, ласкаемый ртом и горлом, их влага, тепло и податливость, создающие иллюзию власти, наконец, порочный вид отца и крупная капля пота, стекающая по его виску… Вскоре Германия кончил ему в горло и, смутившись, приложил тыльные стороны ладоней к своим горящим щекам. С характерным звуком мужчина выпустил его пенис изо рта, облизнулся, приподнялся выше, убрал ладони сына с его же лица и, поглаживая чужие скулы подушечками больших пальцев, сказал ровным мягким голосом: — Ты так прекрасен… И уже позже, после завтрака, нагнув мальчишку над обеденным столом, отымел его, точно спустя месяц воздержания.

* * *

В шесть часов вечера Рейх, злой и взбудораженный, вернулся со службы. После горячего душа, что должен был расслабить его, мужчина, по-прежнему предельно взвинченный, вошёл в гостиную, где, с ногами забравшись на диван, Германия читал томик Ницше. Хороший выбор, вот только… Рейх высвободил книгу из его рук и, загнув уголок страницы, отложил на столик. — Папочка?.. — мальчишка встрепенулся, взволнованно поднял глаза и хотел было подняться сам, но мужчина остановил его снисходительным взглядом, ленивым и потому обманчиво мягким, ласковым даже. Германия сдержанно улыбнулся, нервно сжимая колени в пальцах. За семнадцать лет жизни он изучил своего отца самым подробнейшим образом и, кажется, знал значение любой едва уловимой перемены в выражении его лица, во взгляде… Этот, например, ещё никогда не предвещал ничего хорошего: подобным взглядом, демонстрирующим собственное превосходство и призывающим принять неотвратимость скорой смерти, хищник смотрит на загнанную жертву; то же было и здесь. — Мой милый, ласковый ребёнок… — опустив ладонь на его нежную щёчку, задумчиво произнёс Рейх и, склонившись к лицу сына, накрыл его полуразомкнутые губы своими, жадными и напористыми. Мальчишка недовольно нахмурился, промычал нечто неразборчивое в знак протеста, упёрся ладонями в отцовскую грудь, попытался оттолкнуть его — безуспешно: мужчина мёртвой хваткой вцепился в его плечи, больно сжимая их в пальцах, не позволяя Германии ни двинуться, ни, тем более, отстраниться. — Папочка, я… Я не хочу… Пожалуйста… — как только отец прервал поцелуй, мальчишка, ловко извернувшись, предпринял было попытку к бегству, но только он оказался в спальне и попытался запереть дверь, Рейх ворвался в комнату следом за ним и, набросившись на сына, повалил его на пол, вытряхивая из шортов и белья. — Пожалуйста, папочка… Не надо… Пожалуйста… Разгневанный, мужчина зло стиснул челюсти и, играя желваками, отвесил Германии хлёсткую пощёчину, а следом за ней ещё одну, тыльной стороной ладони, более тяжёлую. Голова мальчишки дважды безвольно дёрнулась в сторону, из его широко распахнутых глаз, округлившихся от шока и боли, брызнули слёзы, металлический вкус крови наполнил рот: должно быть, он прикусил язык или внутреннюю сторону щёк. Довольно оскалившись, Рейх с силой приложил сына головой о пол — так, что у Германии потемнело в глазах, и на пару минут он даже выпал из реальности, а когда пришёл в себя, отец уже переместился вверх и, приспустив брюки и бельё, вставил свой твёрдый член в его приоткрытый рот. Мужчине хватило всего нескольких толчков, чтобы достичь оргазма и кончить в судорожно сокращающееся горло сына, вынуждая того проглотить его семя. Как только мальчишка сделал это, отец вздёрнул его за шиворот, протащил по полу, швырнул животом на стол и, вклинившись коленом промеж его ног, грубо растолкал их. Разведя ягодицы Германии в стороны, он приставил головку пениса к его припухлому розовому анусу и, рванув сына на себя, насадил его до самого основания. Прежде пребывавший в полуобморочном состоянии, мальчишка вдруг прорвался сквозь сумрак подсознания и обнаружил себя совершенно разбитым: гудела голова, от крепких отцовских пощёчин горели щёки, пульсировал низ живота, прижатый к краю стола, ломило круто про́гнутую поясницу, — что окончательно привело его в чувство, и Германия, уцепившись за столешницу, опустил голову на свои вытянутые руки, прикрывая глаза. Грубо, точно пса, потрепав сына по голове, Рейх пришёл в движение и, навалившись на мальчишку, накрыл его своим телом, с каждым новым толчком всё сильнее ударяя Германию по простате, отчего он, пусть и настырничал первое время, упрямо сжимая челюсти, вскоре простонал в голос и даже начал подмахивать отцу, бёдрами подаваясь навстречу быстрым размашистым движениям внутри себя, наслаждаясь давлением его твёрдого члена, грубыми толчками, наконец, теплом и тяжестью родного тела. В знак поощрения опустив ладонь на некрупный член сына, возбуждённый и обильно истекающий смазкой, мужчина обвёл его влажную головку подушечкой большого пальца, царапнул ногтем наружное отверстие уретры и принялся надрачивать мальчишке так же нетерпеливо, как вбивался в его задний проход, пока они оба не кончили: Рейх — в Германию, и Германия — в ладонь отца. Медленно покинув его заполненное спермой нутро, мужчина перевернул мальчишку на спину, вытер залитую семенем ладонь о его рубашку и, подхватив сына на руки, перенёс на постель. — Как же ты прекрасен, — низкий голос Рейха, вибрирующий и будто бы даже грудной, вяз в духоте спальни, и разомлевший Германия, насквозь проши́тый сладкой дрожью возбуждения, податливо отзывался этим звукам. А как восхитительно он выглядел! Влажные пряди волос, налипшие на лоб; ресницы, склеившиеся от слёз, проступивших в уголках глаз; приоткрытые ярко-алые губы, смоченные слюной… Прелесть! — Такой юный и… — рука отца медленно скользнула по его трепещущему телу, — такой похотливый, — мужчина накрыл полувозбуждённый пенис сына ладонью, дразняще поглаживая, но не надрачивая его. — Чего ты желаешь, малыш? — обманчиво мягко спросил он и, осклабившись, до боли сжал основание его члена. — Скажи мне, ну же! — Я… Возьми меня! Пожалуйста, папочка! Пожалуйста… Благосклонно улыбнувшись мальчишке, Рейх нежно потрепал его щёчку; приподняв ножки Германии, он устроил их на своих плечах и, прижавшись головкой члена к его приоткрытой дырочке, медленно вошёл в заполненный спермой задний проход, первые пару минут двигаясь нежно и плавно, после чего, конечно, сорвался и вмиг стал настоящим собой: грубым, резким и бесцеремонным, эгоистично сосредоточенным единственно на удовлетворении себя. И всё это было так привычно, так понятно и правильно, что мальчишка, обняв отца за шею, обмяк всем телом и вновь покорно отдался ему, находя сиюминутное успокоение в чувстве собственной принадлежности этому мужчине — его мужчине...