Отголоски чувств

По комнате разносится мерное тиканье каких-то старых часов, которые давным-давно притащил Тэхен с ярмарки искусств. На них уже покореженный циферблат, а стрелки висят на честном слове — их бы давно выкинуть, да только рука не поднимается, слишком живы воспоминания о том дне, когда младший их принес. Занавески на окне колышутся при каждом дуновении ветра; на улице сырая и мерзкая осень, а термометр показывает красивый ноль: слишком холодно, но ни у кого нет сил, чтобы встать и закрыть окно. Пол ледяной, но Тэхен даже не двигается с места — лежит там странной покореженной фигурой и смотрит в потолок (на нем выцветшие люминесцентные звезды, которые никто не хочет снимать), чувствуя, как кружится голова. Если Тэхен встанет, то его скорее всего вырвет отбитыми Джином внутренностями, поэтому рисковать не стоит. Где-то там в углу, старший обрабатывает свои раны антисептиком (срок годности которого, скорее всего, уже давно закончился), порыкивая от щиплющей боли. Тэхен поворачивает голову в его сторону, проглатывая подступающую рвоту, и смотрит. Любуется. Сокджин прекрасен даже с проявляющимся синяком на скуле, с почти засохшей (чужой) кровью под носом и разбитыми напрочь губами. Младший закрывает глаза, представляя, как выглядит сейчас сам. Он ощущает огромную царапину на щеке, благо, что не глубокую — с шрамом ходить никак не прельщало; рассеченную бровь и прокусанную губу — меньшее из зол, старший слишком сильно любит его рот. Гематомы по всему телу можно даже не считать, у Джина столько же. Младший вздыхает и, не открывая глаз, тихо шепчет, почти невнятно. — Хен. — Что? — раздраженно взрыкивает Сокджин, выкидывая банку с антисептиком и облокачиваясь на стену спиной. — Почему на этот раз? — уточнять, что почему, даже смысла нет, старший и так все понимает. — Я не помню, — Тэхен, если честно, тоже. Их драки частое явление, настолько, что порой кажется, будто это вся их никчемная жизнь. — Хен. — Заебал. — Знаю, но хен, — младший открывает глаза и смотрит с больной нежностью, ясно давая понять, что ему стоит лечиться; Сокджин не может терпеть этого взгляда, поэтому отворачивается, залипая на развивающиеся занавески. Они так-то красивые, — почему ты не уходишь? — А что должен? Насколько я помню, за квартиру плачу и я тоже, — язвительность просыпается сама по себе, как защитная реакция, потому что Джин все понимает, но сам не знает ответа на все это дерьмо. На самом деле знает и очень хорошо. — Ты понял, о чем я, хен, — Тэхен хрипит (стоит сходить в больницу и проверить ребра, если не станет поздно), — тебя же Чимин приглашал на свидание, я думаю, что ты ему нравишься. — Тебе нельзя думать. — Хен. — Заебал, — Джин подрывается с места и за два шага доходит до младшего, нависает над ним и пялится в его глаза, — что ж тебе не живется спокойно? Тэ молчит и смотрит. Прямо душу прожигает этим всепонимающим взглядом, хотя нихера абсолютно понять не может — глупый же (не глупее Джина). Дрожит еще — пол ледяной, на улице температура ушла в минус, в квартире, вероятно, тоже, а в душе жарче, чем в аду. — Если я уйду, ты сдохнешь, — продолжает старший, притрагиваясь рукой к царапине на чужой щеке. — Не сдохну, Чонгук обещал позаботиться обо мне. — Сдохнешь. Задохнешься от неопределенности, повесишься от отчаянности и наглотаешься таблеток, лишь бы забыться. — Сдохну, — Сокджин проводит рукой чуть ниже по шее, а младший сглатывает и, собираясь с мыслями, говорит, — а– — И я сдохну от всего того же, — старший перебивает и впервые за весь вечер прикасается к Тэхену (по-настоящему, нежно, а не кулаками или чуть задевая). Младшего ведет, и он закрывает глаза. Последнее, что он чувствует перед тем, как свалиться в обморок от боли — чужие окровавленные губы на своих прокусанных.