Зимние проводы

***

      Цок-цок...       Хвалы не спали. Готовились. Нынче пришла великая ночь, и хвальское племя трепетало в преддверии проводов. Нервно скрипел под ногами снег. Безучастная луна серебрила спрятанные под белыми шапками крыши, и загнанный в щели ветер сердито гудел. Роптал.       По низенькой светелке проносился звонкий перестук коклюшек. Старая пышнотелая мастерица, словно паучиха, сидела в углу и плела кружево. Белоснежные нити порхали, сплетались. Нити заворачивались в круги, и, пустив лучи в разные стороны, расцветали морозными узорами. Цок-цок — узелок. Цок-цок — лепесток, а бормотавшая под нос мастерица вдруг разразилась песней:

Холод волчий Бродит ночью. Ищет он покоя... Холод волчий Грозен нонче. Из лесу все воет.... Холод волчий Станет кротче — Проводы устроим... Холод волчий Зиму кончит И растает мглою...

      Скрипнула дверь. Вместе с морозом в комнату вплыло белое облако — женщины внесли и уложили на стол расшитое речным жемчугом платье. Ткань заскреблась по дереву, чешуйками перелилась на свету. Сверкнув колючими зубцами, пронесся царственный кокошник. Следом пробряцали сундуки с украшениями, а после ввели ее — Григу. Бледную, невысокую.       С головой завернутая в простыни и меха Грига походила на веретено, обмотанное нитью. Только личико осталось. Распаренные после купания щеки горели румянцем. Из-под покрывшего голову полотенца топорщились золотистым пшеном волосы. Во взгляде застыла небывалая отрешенность. Холодная. Едва ли не мертвая.       Затрещала поблизости печка, и Грига прижалась к нагретому камню. Тепло дохнуло жаром и расплылось по телу. Задумчиво Грига провела рукой по печным рисункам. Багровые линии по-хвальски кололись уголками, накладывались друг на друга и путались в петельках. Путалась и Грига, вдоволь наслаждаясь теплом и отсутствием мыслей. Отрешенное бездумье, по-домашнему уютное и донельзя приятное, завораживало и уносило вместе с мыслями прочь. Позади кто-то копошился, переговаривался, а она, Грига, просто так грелась у печи, спрятавшись от суеты. Как в детстве, когда отец сажал ее на полку после купания.       — Не бойся, Грига. Меня тоже выбрали в невесты Холоду, но он не выбрал меня. — Доплетавшая кружево мастерица оторвала взгляд от работы. — Авось, и тебя стороной обойдет. Холод волчий... — снова затянула она хвальскую колыбельную, а Грига едва заметно поежилась.       Не бояться... Грига и не боялась. Может быть, чуть-чуть, да и то пугал ее не сам Холод, а неизвестность. В последний раз, на проводах, Холод съел трех девушек из десяти. Может, ее тоже съедят? А может, обойдут стороной или даже возьмут в жены. Вряд ли... Грига прижалась лбом к горячей печке и обреченно повторила — вряд ли... Она шла на проводы не за этим.       Хвалы свято верили в своих богов и соблюдали обычаи со времен первых морозов. Верили они, что Холод приходит с Севера, оборачивается огромным черным волком и бродит по хвальской земле — ищет! Искал Холод себе жену среди людей, а пока искал — зима не уходила. Лишь ненадолго отступала и снова возвращалась, грозно звеня стужей. Потому и устраивали хвалы проводы, поднося Холоду своих дочерей — надеялись спровадить зиму подальше. Надеялись спровадить ее навсегда. Коль возьмет жестокий Холод себе деву из хвальского рода да возляжет с ней на покрывале из звезд, то уйдет навсегда за Лес Жизни, и наступит тогда долгая весна.       Заветная дева так и не находилась, а зимы затягивались на годы. Холод обрекал на жестокий голод, отбирал жизни, но хвалы неистово верили — однажды все закончится. Не верила лишь Грига. Младшая сестра погибла. Замерзли на охоте отец с братом. Мать отмучилась совсем недавно. Холод всех забрал, а заберет еще многих — вот во что верила Грига. Когда это закончится, ей было все равно. Уже все равно.       Кто-то положил руку на плечо — пора! Грига оторвалась от печи и вышла на середину светелки. Простыни и меха шумно пали на пол, словно лепестки с цветка. Холодно. Григе всегда было холодно, и она едва сдержалась, чтобы не всхлипнуть. Одна-одинешенька — одна против холода, а внутри — пустота. Жестокое горе подступило слезами к горлу, душа застенала, заклокотала. Все у нее забрали! Все! От отчаяния хотелось лишь закрыть глаза, уснуть и больше не проснуться.       Руки окружили Григу и принялись обтирать-натирать. Руки наряжали, оборачивали, готовили. Руки натягивали тяжелое платье, заплетали золотое пшено в косы, водружали колючий кокошник. Свекольным соком заалели щеки. Кружево легло фатой на волосы и плечи. Зацепились крюки тяжелых серег за уши. Руки вдруг исчезли, и посреди светлицы предстала она — очередная невеста Холода.       — Красавица! — с восторженным придыханием зазвучало из каждого угла.       Мастерица и остальные заохали на разный лад. Вслух Григе пожелали спастись, но втайне каждая охавшая хвалка надеялась на то, что именно Грига обернется Холоду женой. Тогда долгая зима окончится. Тогда не будет больше зимних проводов, не будет вечного страха за себя и своих дочерей, не будет зимы. Будет долгая весна. Теплая и светлая.       Горький запах полыни пронесся над головами. Вальяжно и степенно в светлицу вошли старейшины и ведунья. Старая, рогатая от повязанного платка Веда зашептала молитвы на тайном языке. Белевший на ее груди волчий череп оскалился, вылупив пустые глазницы, и забренчала сотня браслетов, покрывавших предплечья до самых локтей. Ведунья возвела руки кверху, и в сухой ладони ее перелился серебром ритуальный серп. Перед Григой предстало маленькое испещренное морщинами лицо, и к запаху полыни добавился душный запах дыма.       — О хвальская дочь, ты не была избрана для Нерго, — прозвучало тайное имя. Лишь Веде и дозволялось называть богов по-настоящему. — Волчьи клыки пали не в твои руки, но я не могу запретить тебе пойти к Нерго по собственной воле, Грига. Ты можешь отказаться сейчас от выбранной доли. Другой возможности покинуть круг невест не будет.       — Я решилась, Веда...       Не врала ведунья. Жестокий жребий миновал Григу, но тоска, одиночество, а еще желание убежать от Холода подальше (даже если в объятия самой Смерти) измучили в край. Устала Грига страдать да плакать. Устала бороться с нескончаемой зимой.       — Тогда слушай мое слово, Грига. Не пугайся, чтобы ты не увидела, — Веда сощурилась да цокнула языком. — Цок-цок... Не беги от Нерго, а то съест. Не называй по имени. Даже Холодом не кличь! Не кричи. Холод не терпит суеты. Руками его не касайся. Цок.       — Почему?       — Цок-цок. Глаз не поднимай.       — Почему? — из любопытства переспросила Грига, но ведунья до боли ущипнула ее за плечо, наказывая слушать и не перебивать.       — Цок-цок. В глаза не смотри. Не говори с ним, коли жить хочешь. Поняла?       — Да...       Веда вынула из-за пазухи небольшой веничек трав, растерла в пыльцу и сдула, прикрыв глаза.       — Цок-цок!       — Цок! — повторили старейшины и женщины.       — Грига, хвальская дочь, готова. Остальные невесты тоже. Пора начинать!       Дверь растворилась, заставив всех обернуться. Порог переступил взъерошенный рыжеволосый юноша. Мороз сошел с него паром и спрятался по углам, обдав прохладой. Вперив взгляд в Григу, юноша побледнел.       — Я пришел проститься... С ней... — тихо проговорил Вильх, захлебнувшись чувствами и словами. Алая краска залила впалые щеки, и в румянце том утонула россыпь веснушек.       — Не долго, — сердито разрешила Веда. Старейшины и остальные скрылись за ней.       Едва закрылась дверь за спиной, Вильх подскочил к Григе и схватил ее за руку. Необычайно неспокойный, он сам на себя не походил. На глазах тускнела рыжая медь кудрявых волос. Щеки впали. Исхудал Вильх. Лишь в глазах плескались отголоски былой бравады.       — Убежим?! — выдохнул Вильх. — Прямо сейчас. Я сани заготовил. Раньше нужно было. Дурак, я! Дурак... Ман сказал мне, куда можно уйти... Я все сделаю. Все, что захочешь, — взмолился Вильх, а Грига лишь оправила рукав жемчужного платья. Равнодушно и отчужденно. — Не ходи туда! Прошу... Я жить без тебя не могу. Будь что будет! Убежим туда, где кончаются земли хвалов? Холод нас там не достанет. Бежим, Грига!       — От Холода не убежать...       — Кто знает?!       — Я знаю. — Как никто другой. — Холод повсюду.       — Все сделаю. Все! Я... Я люблю тебя, Грига!..       А она не любит!       Вслух Грига об этом не сказала. Вильх не сделал ничего плохого, чтобы так его обижать. Наивный, влюбленный Вильх! Грига жалела его, но не больше. Пострадает Вильх да найдет себе кого-нибудь, кто искренне его полюбит. А Грига уже все решила. От Холода не убежать. Холод повсюду и забирает себе все, что захочет, где бы ты ни был. Пусть заберет и ее сегодня, чтобы не страдать да не мерзнуть. Мертвым ведь не холодно. Мертвым все равно.       — Пора.       — Грига... — окликнул несчастный Вильх, но никто ему не ответил. Лишь снисходительно махнуло на прощание белое кружевное крыло.       В сенях женщины обступили Григу плотным кольцом и нацепили на плечи накидку грубой овчины. Мастерица благословила по-хвальски, и лишь тогда Грига содрогнулась. Поняла — больше своего дома ей не видать.       А на улице воцарился холод. А на улице ночь сгустилась чернотою, обратив лунное око на хвалов. Мороз кусался, обжигал ледяным дыханием, впивался иглами, но хвалы все до одного не спали. Все племя вышло на проводы и смешалось в один сплошной поток. Нацепившие бараньи черепа мужики стучали в барабаны. Люд задорно цокал, выл и пел, размахивая над головами разноцветными лентами да факелами. Маленькие дети дудели жалейками, били трещотками. Хвалы провожали своих дочерей, провожали Холод, провожали зиму, и старались со всей свойственной им неистовостью.       — Цок! Цок! Цок! — раздавалось над толпой.       Тянущаяся по улицам катавасия вынесла Григу на околицу и рассеялась. Толпа смолкла. Одиннадцать девушек — одиннадцать невест, разодетых и напуганных, стояли в ряд и ждали своей участи. Грига увидела наряженную в голубое Минге, в красное — Сибелу, и невольно залюбовалась. Чистый небесный голубой. Кровавый страстный красный, а после золотой, зеленый, желтый и черный — у самого леса. Пестро и радостно. Горько и грустно. Белая Грига послушно встала в ряд. Двенадцатой.       Рокот барабанов эхом прозвенел над полем в последний раз. Вспыхнули ритуальные костры, и столпы искр затерялись в звездной ночи. Над замершей толпой клубами зачадил пар, страх и любопытство. Толпа ждала у невидимой каймы, отделявшей ритуальный луг от поселения. Толпа ждала и надеялась. Взмолившись к Матери-прародительнице, хвалы наблюдали за тем, как невесты идут к выложенному кругом лапнику. Ведунья встала лицом к лесу, выпрямилась и медленно возвела серп к луне.       — Хвалы зовут тебя, о Нерго! Приди к нам, Великий волк. Избери себе волчицу среди хвальского рода и даруй долгую весну! Цок! — цокнула языком ведунья.       — Цок! — хором повторила толпа.       Шествуя среди невест, Веда подошла к каждой и каждой пустила кровь на ладони. Серебро ритуального серпа побагровело. Рубиновые капли пали вниз и расплылись на рыхлом снегу, выкрасив землю розовым.       — Холод волчий, приди!       — Цок... — ответила толпа.       — Холод волчий, возьми!       — Цок...       Грига прикусила губу от боли. Кровь заструилась нитями по ладони и обожгла заледеневшие пальцы. Мороз жадно впился в рану. Холодно. Как же холодно! Вместе с ведуньей Грига взмолилась к Нерго, чтобы пришел поскорее. Цок! Цок! Цок! Над полем трещоткой зазвенел единый призывающий цокот. Цок-цок.       — У-у-у — протяжно взвыл лес.       Хвалы смешались... Едва отступили назад, но, опомнившись, сомкнули ряды и замерли. Поклонившаяся ведунья оставила невест одних. Голубая Минге заплакала навзрыд. Алая Сибела храбро улыбнулась, но и в ее глазах Грига увидела слезы. В глубине леса что-то зашевелилось, и все хвалы, до единого, потупили головы.       С заснеженных елей дымкой сошла чернота. Черный снег поземкой пополз по полю. Черный снег зарычал, и от рычания этого оцепенели сердца. На лапник ступили широкие лапы. Острые уши взмыли кверху. Вытянулась черная лохматая морда и загорелись хищные голубые глаза. Жесткая шерсть затрещала, вздыбилась, и огромный волк оскалил острые зубы.       Явившийся Нерго неспешно огляделся, принюхался. Люди вновь призвали его, вновь привели дев. Слышал Нерго, как страх бьется в человеческих жилах. Чуял. Попытался Нерго заглянуть невестам в глаза, а они будто в прятки играли — жмурились, и даже грозное рычание не заставило поднять их головы. Ни одна не смотрела на него. Из раза в раз. Не хотят по-хорошему, так будет по-плохому. Ощерившаяся черная морда склонилась к голубой Минге, сверкнула белоснежными клыками, и Минге не выдержала. Завизжав, бросилась назад — к людям, умоляя о помощи.       Цок! — захрустели на волчьих зубах кости.       Грига вздрогнула, подглядела и от ужаса широко распахнула глаза. Минге больше не кричала. От нее осталась лишь кровоточащая половина. Не дав никому опомниться, Холод задрал еще одну зарыдавшую невесту. Остальные — ни живы, ни мертвы — зажмурились и не шевелились, сдерживаясь из последних сил. Страшно! Даже решившаяся на смерть Грига перепугалась, вспомнив слова ведуньи — Холод не терпит суеты. Не терпит!       Черный волк пожирал человеческую плоть и менялся. Лапы его тянулись вперед. Тело неестественно выгибалось, ширилось в плечах, удлинялось-уменьшалось. Черные руки облысели. Человеческие ступни теперь топтались по лапнику, и даже в морде проскальзывало что-то человеческое. Грига шумно вздохнула — Холод замер, вперив в нее светящиеся голубым глаза.       Не смотри, вспомнила Грига слова Веды да поздно! Забылась от страха.       Черные уши настороженно прянули. Вцепившийся в кость Нерго грозно зарычал, но взгляда перепуганная Грига не отвела. Видела она сестру, брата, мать и отца — мертвых. Видела и страдала, глотая слезы.       — Коль забрал у меня все, то и меня возьми!       Обглоданная кость отлетела в сторону. Холод выпрямился, да не черным волком — человеком. Волчья шкура покрыла ему голову и плечи. Черные руки блеснули длинными когтями, черная дымка облепила тело. Обретший человеческое лицо Нерго утер ладонью вымазанные в крови губы, ухмыльнулся и пошел. К ней...       Грига от страха закрылась руками, всхлипнула и тихонечко запела. Лишь бы не слышать как ломаются кости да клацают зубы, лишь бы не слышать шагов приближающейся смерти. Лишь бы умереть быстро.       — Х-холод волчий. Бродит ночью... Ищет он покоя... — неровно, сбивчиво. — Холод волчий... Грозен нонче. Из лесу все воет... — Нечего терять. Нечего терять, повторяла Грига, готовясь к смерти. Страшно. Как же страшно. Страшно и холодно! — Холод волчий. Станет кротче. Проводы устро...       Запахло кровью, снегом, и черная тень нависла прямо над Григой. Горячее дыхание обдало теплом, мех соприкоснулся с тканью платья. Нерго требовательно прорычал, потянув за край кружевной фаты, и Грига посмотрела сквозь пальцы.       Черный снег медленно кружил вокруг. Из-под тени волчьей шкуры горели голубые глаза. Нерго глядел прямо в душу, едва морщил нос. Черная ладонь коснулась светлых волос, намотала колечком прядь на палец. Черная ладонь легла на щеку, и в прикосновении этом Грига ощутила неимоверную тоску. Не свою, а его — Нерго. Тоска была повсюду. Исходила из светящихся глаз, рук. Тоска кривилась на губах, витала в черном снеге и как-то ластилась к белой невесте. Да не холодная, теплая... Теплая тоска. Грига чувствовала и не могла поверить.       — Грига! Грига!       Со свистом в снег вонзилась стрела, и теплая тоска сменилась морозом. Сжав в руке лук, вдали кричал Вильх. Грига не сразу узнала его. Холод повел ушами, ощерился, ревниво зарычал. Черный снег взмыл в небо, а Вильх достал еще одну стрелу из колчана да выстрелить не успел. Ветер налетел и облепил его черной пылью. Черным накрыло и оставшихся невест, бросившихся врассыпную — лишь Григу не тронуло. Вильх обратился ледяным истуканом. Невесты — тоже. Черный снег устремился дальше — к склонившим головы хвалам, и ведунья истерично взмолилась к Нерго.       Нерго не слушал. Рычал, скрежетал зубами, призывая к себе снега, ветры и стужу. Готовился обрушить все, что только мог, на жалких людей, но...       — Не их, а меня! — просительно прошептали рядом. — Меня...       Меня?..       — Как скажешь... Гр-рига...       Не тронул черный снег хвалов. Заклубился, сгустился. Поднявшийся ветер захлопал белой фатой. Зазвучал протяжный волчий вой, и черное смешалось с белым, укутав две фигуры тьмой. Рассеявшаяся дымка утекла в лес, и на лапнике остались лишь кровавый крап, стрела да белое кружево. Ни Григи, ни Холода не было.       Тишина... Страх и недоумение перемешались воедино. Хвалы не шевелились — боялись и дрожали от каждого дуновения ветерка. Голов не поднимали и терпеливо ждали. Алел вдали снег от крови. Зловеще чернело пятно выложенного лапника. Чернел и пугающий лес. От леса вернулась Веда. С белой кружевной фатой, покрытой черным волосом.       — Нерго выбрал себе невесту, — устало прохрипела Веда. — Выбрал... Быть долгой весне! Проводы удались. Цок!       — Цок! — по привычке щелкнули старейшины.       — Цок! — неуверенно подхватил нестройный хвальский хор, и радостное, недоверчивое облегчение воспарило над племенем.       Быть весне! — шептались в толпе. Проводы удались — повторяли в тишине. Удались... Цок... Цок... Цок... Цок...