Неразделенная боль

Микаса знала его всю свою сознательную жизнь. Думала, что знает. Понимает его поступки и действия, цели, чаяния и надежды. То, что приходило в ум Эрена, тут же проявлялось на его лице. Все эмоции, которые он когда-либо испытывал, будь то: страх, гнев или грусть, — ему не было необходимости что-то ей говорить. До определенного времени… Микаса еще не совсем поняла, каким образом, как и когда между ней и Эреном возвысилась громадная стена — пропасть размером в несколько утраченных лет отчаянных попыток добраться до самой сути его поступков. То, что представало перед ней в данный момент, никак не связывалось с тем образом озорного мальчишки, решившего встать на опасный и тернистый путь крыльев свободы. Эрен стоит к ней спиной, опершись о перила, и задумчиво смотрит на мир, в котором никому из них нет места. Ненавистный, жестокий, загадочный новый мир, долгое время видневшийся за такой, как оказалось, крохотной каменной клеткой на небольшом клочке суши, чем-то до ужаса прекрасным и до опьянения желанным. Мир, в котором тебя ненавидят только за то, кем ты являешься. Эрен, чей образ долгие годы навевал теплоту и нежность, сейчас кажется настолько холодным и далеким, что ни Микаса, ни Армин, ни кто-либо другой уже не сможет докричаться до него, не говоря уже о том, чтобы догнать. И все же, он здесь, стоит перед ней, полностью погруженный в свои нелегкие размышления. Тот, на чьем лице уже невозможно прочитать мысли, так же, как и дотронуться до частички его души. Жалеет ли он о том, за что отдал свои крылья? — Эрен. Микаса отчетливо видит тень сожаления на его лице, но уже не может понять, отчего. Есть что-то, более неподвластное ее мягкому спокойному голосу, когда-то придававшему ему сил. Эрен отстраненно смотрит на синее мерцающее небо и, на первый взгляд, никак не реагирует на Микасу, которая украдкой подходит к нему во время веселого ужина в компании отряда Леви, алкоголя и иностранцев. — Мы думали, что обрели свободу, — грустно произносит он. Его голос с годами обрел свой приятный, бархатный тембр, с легкой хрипотцой и твердым звучанием. Почти как у Гриши Йегера, только чуточку слаще, чуточку роднее. — Мы все такие же, — устало выдыхает Эрен. — Потерянные, загнанные в угол, одинокие звери. Ничего не изменилось.  — Неправда, — Микаса кладет руку на его плечо, пытаясь приободрить. — Мы сражались для того, чтобы увидеть внешний мир, и продолжаем сражаться для того, чтобы обрести свободу. Он огромен, Эрен. Мир, о котором мы так грезили — разве он не прекрасен? — Прекрасен, — Эрен впервые смотрит в ее сторону, и на его лице проскальзывает легкая полуулыбка. — И в то же время так жесток. Микасе слишком больно смотреть на него. Ей хочется, чтобы он, как и раньше, поделился своей печалью. Хочется забрать хотя бы малую горсть той боли, что пронзает его разум, лишь бы облегчить страдания. Эрен — человек, ради которого она не раздумывая бросится на любую войну, на край света, на смерть, в конце-концов, ибо не представляет своей жизни без него. Недавний вопрос, заданный им у холма, заставил изрядно покопаться в своих чувствах. «Кто я для тебя?» Явно не спаситель, которому она благодарна по гроб жизни, но и не семья. Нечто большее, чем просто семья. Нечто, что определенно заставляет ее сердце сжиматься при каждом упоминании его имени, при каждом мимолетном движении в ее сторону. Ветер колышет его волосы, успевшие отрасти до той длины, что и у Микасы. Теперь их двоих точно сложно не принять за брата и сестру. На щеках Эрена проступает легкий румянец, и это делает его образ донельзя привлекательным. Несмотря на то, что он титан, алкоголь действует на Эрена так же, как и на остальных людей. Микаса уже стала забывать, что он не всесилен, и все такой же человек, как и она сама. — Спаситель. Микаса произносит это слово тихо, но отчетливо, хватается руками за сердце, пытаясь выдавить из своего горла слова, которые произнести не в силах. — Брат. Глаза Эрена с каждой секундой становятся больше. На подкашивающихся от хмеля ногах он делает неуверенный шаг в ее сторону. — Семья. Микаса судорожно хватает ртом воздух. Она больше не соображает, что творит, и уже не может сдерживать все в себе. Даже, если и видит то, с каким ужасом Эрен смотрит на нее. С каким сожалением и болью. — Возлюб… Пальцы Эрена мягко ложатся на ее губы. Он знает, прекрасно видит, о чем Микаса хочет сказать ему. — Прошу, — тихо шепчет он, едва сдерживая слезы отчаяния. То, что знает только Эрен, и то, о чем он никогда никому не расскажет. Даже ей. Все это скрывается за его, уже ставшей такой обыденной, маской отрешенности и безразличия на лице. Микаса понимает, что даже сквозь тысячелетия не сможет дотянуться до него — той части Эрена, что навсегда покинула этот мир. Но она слишком пьяна, чтобы мыслить о подобных вещах. С каждой минутой ее голова становится похожей на чугунный казан. Микасе становится совершенно наплевать на то, какими последствиями ее может наградить завтрашнее утро, как и на то, что подумают остальные. Униженная, выброшенная на берег безмолвная рыба, Микаса просто не может позволить себя прервать. Она решительно отстраняется от Эрена и снова пытается произнести это слово, но тихо и безвольно замолкает, когда его руки настойчиво хватают ее, сжимая до синяков. Эрен, точно нависшая перед ней каменная крепость, придвигается, величественно возвышаясь над ее головой. Скорее всего, он тоже не отдает отчета в своих поступках, но вряд ли будет сожалеть о содеянном утром, так как ничего и не вспомнит. Эрен пахнет алкоголем, паленой бумагой и… свободой. Той его частью, что никому не отнять. Его горячие губы настойчиво целуют ее, а руки все сильнее прижимают к себе, не давая легким набраться воздуха. Эрен никогда не церемонился, не делает этого и сейчас. Жар его тела сравним с огненным вулканом на вершине горы. Эрен жадно вдыхает ее аромат, затем вновь впивается в ее мягкие податливые губы, перестав соображать о чем-либо. Он жаждет ее: пламенно и страстно, — так, как жаждет оголодавший зверь свою добычу. Микаса робко отвечает своим телом, обвивая руки вокруг его шеи, позволяя дотронуться до себя и зайти немного дальше, чем положено. Их сбитое дыхание и бьющиеся в унисон сердца навсегда канут в лету, и они это прекрасно понимают. Оставленные на коже красные пятна причиняют легкую, сладостную боль, не сравнимую с горечью, что они испытывают по отношению друг к другу. Эрен легонько отстраняется, выдыхая из себя не то тихий плач, не то возглас сожаления, и вытирает тыльной стороной ладони проступившие слезы на лице Микасы. Она слишком пьяна для того, чтобы контролировать свои эмоции. — Прости, — произносит Эрен и обнимает Микасу, зарывшись в ее волосы. — Прошу тебя, больше ни слова. Они стоят так еще пару минут, а затем, поддерживая друг друга, возвращаются в компанию, дабы продолжить весь этот пьяный беспредел, что учинили подчиненные капитана Аккермана. Ни Эрен, ни Микаса за весь вечер больше не ведут разговоры, стараются не пересекаться взглядами, отдавая предпочтение общению с сослуживцами. Под утро их разбудит капитан и проведет свою классическую «воспитательную беседу». Командор Ханджи с натяжкой повздыхает в углу, делая вид, что разочарована подчиненными, хотя на самом деле расстроена только тем фактом, что ее не пригласили. Но никто, скорее всего, даже и не вспомнит, что творилось вчерашним вечером. Лишь только Эрен молча поправит рукав Микасы, проходя мимо, так, словно это было сделано мимолетом. Лишь только Жан, давеча, застукавший этих двоих за не совсем приличным занятием, крепко сожмет кулаки и грубо толкнет Эрена, подстроив все под случайность. А Микаса… все так же хочет забрать всю боль, что томится в сердце Эрена. Все так же пытается его узнать, привыкнуть, спасти от самого себя. Она по прежнему готова пожертвовать собой ради него и, как обычно, не видит смысла в своем существовании в мире, где больше не будет Эрена.