Сенечка

***

Арсений живёт херовенько. И у него на эту жизнь предсказуемо не стоит, а лежит, как у старца, которому за сто. Арсений за эти годы столько дерьма повидал, сколько ни одному ассенизатору и в страшном сне не приснится. Скверно всё это. И до зубного скрежета мерзко. Он хотел бы сказать, что все его проблемы — это приближающая контроша по алгебре, хуёвый суп в столовке и недотрога Анька с третьего ряда, но вот нихуя. Даже близко нет. Потому что всё это его практически не ебёт. Ему жрать хочется. А ещё помыться. И желательно никогда не возвращаться домой. Домой. Смешно. Домом это место могло быть разве что с огромной такой натяжкой, да и то… сомнительно. Это «с натяжкой» скажет только тот, кому глаза на залупу натянули, не иначе. Там воняет, там грязно, отсырело всё, а ещё пусто, почти никаких вещей нет, как будто люди в этой квартире не водятся, но на самом деле — живут. Ни света, ни воды, какое уж там отопление… за неуплату отключили, уёбки. А на улице ноябрь, дубак стоит страшный, но в хате всё равно холоднее чем там, на воздухе — хоть не возвращайся. Чё ему там делать? Да просто идти больше некуда, а на улице ночью не то собаки, не то гопники загрызут, в обоих случаях перспективы так себе — мало не покажется. А Сенька хоть и тронутый на голову из-за этого всего, но ведь и не дурак совсем. — Ну и хули ты пялишься всё время, а? Выставка сирых и убогих дальше по коридору. — Да нет, здесь она. Сосед. Пидрила ебучий. По нему ведь даже видно, блять! Весь в брендовых цацках, с модной стрижкой и ходит как-то странно, будто его за все эти ляльки в зад ебут толпой без продыху. Бред, конечно, придуманный в приступе зависти, но кто ему мешает такими мыслями её подавлять? А гондон этот действительно на него смотрит — долго, странно, изучающе. По телу в огромном пуховике взглядом скользит, а потом сигаретку сильнее губами обхватывает. И хотелось бы Арсению верить, что думает Антон в этот момент именно о ней, но что-то ему подсказывает — нет. Не-а. — Бабу себе заведи и облизывай сколько влезет, а меня не трогай, усёк? — А меня бабы не интересуют. — А мне похуй, веришь-нет? И самое приятное — дверью хлопнуть перед носом, хотя долбоёб этот в реальности даже с места не сдвинулся. Далеко стоит. Но просто сам факт… удовлетворяет немного. Он об Антоне не думает. Мало что ли пидорасов и педофилов вокруг? По отдельности много, конечно, но чтобы вместе… один самый ушлый с ним на одной лестничной клетке живёт, хоть сейчас ментов, блять, вызывай. И одного такого уже много. С той хуйни неделя проходит, и больше они не пересекаются. Сенька просто каждый раз из его квартиры запах жареного мяса чувствует и надеется, что он в добавок не зоофил, заметающий за собой следы. Слишком уж много грешков для одного тощего недоразумения. Попов домашку старается делать, но у него желудок тупой болью с голодухи скручивает, и тут не то что писать, тут думать даже не получается. Он на пол скатывается и беззвучно кричит, кусая собственный кулак. Он не жрёт уже где-то три дня, и за это время успевает пожалеть, что на улице не май месяц, можно было бы хоть травы какой-нибудь похавать. Ну, а хули нет, если да. И в целом весной и летом возможностей побольше. На кухне маты, музыка и согревающая сердце водочка без закуски. С закуской пизже, конечно. Закуску стащить можно, получив потом по щам, куда уж без этого. Арсений не идиот, Арсений пытается заработать хоть сколько-то, но ему либо сразу не хватает ни на что, либо и эти копейки родители отбирают. Им ведь нужнее, да. Городишко у них маленький, тут школьников особо никуда и не берут, особенно тех, которые как бомжи сифозные выглядят. У него вроде как без шансов. Он себя под дверью соседушки находит и, как оказался там, не помнит вообще — пустота. Только гордость всё равно не задета. Нахуй её. Нахуй гордость. Он только в куртку сильнее кутается, когда Антон открывает дверь. Носом шмыгает. Ебучий мороз. Заболеть только не хватает и сдохнуть. — Я жрать хочу, пустишь? — Так я щас вроде как бабу себе завёл. вотпрямщас. — Да ты гонишь что ли? — Не. — И как звать? — Арсения. — Не шути, Тох. Не твоё это. У Антошки в хате пиздато — тепло, чистенько и мухи не кусают, потому что на улице практически зима. Чё ещё надо для счастья? Ах да. Ещё едой пахнет и это прямо — блять, блять, блять. Хочешь, на задние лапки встану? Ты только дай. Арсений скидывает куртку прямо на кухне и ловко умещает жопу на стул, чувствуя, как голова идёт кругом от слишком резких движений. Приходится подпереть её рукой, упираясь локтем в столешницу. Наблюдает. Антон домашний такой: на кухне суетится — тарелки, кастрюльки, чашки, а ещё потягивается время от времени и зевает, видимо Сенька его разбудил. А вот и нехер спать днём, буржуй ссаный. Перед его носом оказывается тарелка супа, хлеб и чай. А ещё Антон, который садится напротив, откусывая кекс. — Ты думаешь, я тебе за тарелку борща подставлюсь? — Я думаю, что начать нужно с чего-то попроще. — Ты это про отсос? — Я это про еду. После голодовки жрать начинать нужно постепенно. Вкусно. Очень даже вкусно. Арсений бросает недоверчивые взгляды, прикидывая, сам ли Антон готовил. Здравый смысл подсказывает, что нет, но в квартире женским присутствием даже не пахнет. Да и какая ему тёлка… от него пидораснёй за версту несёт. Он хлебушком старательно остатки супа собирает и отправляет себе в рот, прикрывая от кайфа глаза. В желудке приятное тепло и наполненность, тело постепенно перестаёт колотить от холода, а самому всё меньше хочется уебаться головой о стеклопакет. Чудотворное влияние кулинарных изысков. Антон сгребает посуду и относит её в раковину. Он вообще спокойный, молчаливый и расслабленный, что не вяжется с их общими дальнейшими планами. Шастун уж слишком какой-то не такой для человека, впустившего в дом чёрт знает кого по доброте душевной. А Арсений наоборот — глаза горят, и от него решительностью ебашит за километр. Боится ли он? Да чего тут бояться? Не он первый, не он последний. И это разве страшно? Страшно, когда тебя от голода скручивает и хочется визжать на весь дом, чтобы только кто-нибудь пришёл и рот заткнул — желательно чем-нибудь съедобным; страшно, ебануться в обморок посреди города, зная, что кроме голодных собак вряд ли кто-то подойдёт, за алкаша примут; страшно трястись от холода и на обмороженных пальцах гадать, как на ромашке, будет ли у него менингит; страшно в магазине еду пиздить, потому что если поймают, то это либо колония, либо детдом как итог разбирательствам — и хуй знает, что из этого лучше; страшно домой возвращаться, потому что если отец не в настроении, он и забить может, как животинку бестолковую. А хуй в жопе это не страшно. Так — мелочи жизни. Кончил и забыл. — Мне раздеваться? Сенька как-то быстро рядом оказывается и башку вверх задирает, чтобы в глаза смотреть. Это важно. Ну для него. А дорасти до двух метров он ещё не успел, но у него есть все шансы. — Ты хоть умеешь что-нибудь? Пробовал с парнем? — Дрочил, — и на не понимающий взгляд добавляет: — за пятихатку. Ну чё ты смотришь на меня? Сам-то далеко ушёл, борец за доброе-вечное? Арсений хмурится и руки на груди складывает, не стесняясь демонстрировать своё раздражение. Не хочет — не надо. Он идиот что ли его уговаривать? — В ванную иди, от тебя несёт как от помойки.

***

Гель вкусно пахнет. Вода горячая. Вода в принципе есть, а ещё чистенько здесь, как в операционной. Лепота. Арсений свою рожу в зеркале разглядывает и приглаживает мокрые отросшие волосы. Постричься бы надо, но он ж деньги не печатает. Вот смотрит на своё осунувшееся ебло, тощее тело, болезненный цвет кожи и не понимает, какому извращенцу вообще может это понравиться. Минус к карме соседушки. Он выходит, нацепив на голое тело выделенные для него пижамные штаны. Почему не в полотенце? Если б он знал. Правда. — Можно у тебя переночевать? Тепло тут, заебато. Только я больше одного раза всё равно не дам. — Не боишься, что я спрашивать не буду? — Да ты на адекватного смахиваешь. Плохие люди борщ не варят. Мне так бабуля моя говорила. Антон ржёт, а Арсений забирается на кровать, подгибая под себя ноги. Волнительно. Когда делаешь что-то впервые, всегда так. Он ведь вроде бы выёбистый, весь из себя, а сердечко на некоторых моментах всё равно сжимается, не спрашивая хозяйского мнения. Неловко. Потому что… ну как это будет? Быстро, долго, приятно, унизительно? Он всё это время ведь уйти мог: показать средний палец и съебаться подальше, только вот это он Антона в своих целях использует и планирует продолжать, а в таких делах взамен давать что-то надо, иначе ведь и послать могут. А Арсению домой не хочется, но кроме этого места и идти больше некуда. Арсению тут хорошо, как в Раю, подумаешь, ноги раздвинуть надо — какая хуйня. Арсению почти не страшно. Волнительно только до пизды. Антон его разглядывает, как зверька диковинного, и от этого взгляда спрятаться хочется, потому что он помнит своё отражение в зеркале, и оно ему не нравится. Но этому, кажется, похуй, что ебать и в каком состоянии это «что» будет. Он смотрит на него, и от этого Попова потряхивает. — Это как бездомного кота подобрать, хуй потом отвяжешься. — Только тапком не бей, я от смеха сдохну. А потом он дёргает его и заставляет лечь, нависая сверху. Кровать такая мягкая, что Арс уже от этого готов простонать, потому что не привык к таким пиздатым условиям. Его максимум — тонкий дырявый матрас, которому место на свалке. А всё это… приятная пахучка в комнате, свеженькое постельное бельё, болтающий телевизор в соседней комнате, потолки с какой-то слишком выпендрёжной люстрой и кучей лампочек — вообще не его тема. Да у Шастуна даже шкаф настолько огромный, что в нём можно жить, если выкинуть оттуда всё лишнее. — Может я на живот перевернусь? — То есть ты просто ляжешь, закроешь глаза и будешь думать о розовых пони? — Не устраивает? — Вообще-то нет. Предпочитаю, знаешь ли, чтобы обо мне в этот момент думали, а не о чём-то прекрасном. — То есть ты признаешь, что ты не очень? — Ты щас довыебываешься. Арсений чувствует приятное дыхание на своих щеках и замирает, приоткрывая рот, чтобы ему было удобнее. Точнее он думает, что так будет удобнее. У него опыта-то толком нет. Арсений вообще-то не похож на человека, рядом с которым выстраивается очередь из желающих его засосать. Бомжеватый видок, хуёвая репутация, подъёбки — ну кому он такой нужен в самом деле? Антон медленно проводит носом по его щеке. Нежно. А Арсению… ему странно. Не этого он ждал, когда жопу на еду обменивал. Не ласки, а пиздеца из определённой категории порно. Но Шастун медленно цепляет его нижнюю губу, и Арсению это нравится. Поцелуи выходят ленивыми, даже не так — приличными, когда только губами касаешься, а потом, немного обнаглев, добавляешь язык. Но до откровенного разврата здесь всё равно ещё ебать и ебать. Шастун целуется классно. Сеньке сложно судить, но чувствуется именно так — классно. Он ещё гладит его так приятно, что хочется по простыне лужицой растечься. Его никто так не гладил, не прижимался, не обнимал, а ведь даже сучьим созданиям вроде него иногда тепла хочется. А Антон — он — сверху, в глаза заглядывает, трётся кожей об кожу и улыбается мило и диковато, заставляя в душе какую-то хуйню трепетать. Её видимо годами воспитанная ненависть ко всему такому, дохуя человеческому, заглушить не была в состоянии. Арс о приличиях не думает, о чести не думает (он ж тут вроде как за девчонку), он вообще ни о чём не думает кроме: клубничная, нейтральная, со вкусом слезы единорога? Или какую там ещё смазку в пидоршопах продают? Антон спускается ниже, целует шею, всасывая кожу в рот, а Арсений рассматривает незамысловатые узоры на обоях. Это приятно, да, но крыша у него не едет, похабно ноги раздвигать, обнимать ими за поясницу и тем самым прижимать к себе не хочется. Ну чё? Он такое в кино видел, когда ещё совсем мелким пездюком был и забавно хмурил брови, не понимая, почему тётя так громко орёт. Шастун втягивает в рот сосок, и Сеньке хочется пошутить про открывающиеся гетеро-наклонности, но он затыкается на полуслове, стоит только провести по нему кончиком языка, дразня нервные окончания. Попов выгибается, как кайфующая блядина, охуевая с того, что его тело на это способно — не возбуждаться, а гнуться так. Дрочить-то он дрочил. Арсений ёрзает затылком по подушке и кусает губы, чтобы идиотский язык не сморозил какую-нибудь бабскую постельную хуету, за которую будет стыдно. У него по воспитанию ноль целых хуй десятых, и он искренне не понял бы человека, который бы ему сказал, что сейчас происходит что-то не то. Хули нет, если от этого одни только плюсы? Сыто, тепло и оргазм бонусом. Чё б так не жить? Всё лучше, чем на помойке жопу морозить. Ну не заложили в него: Сень, мальчик должен ухаживать за девочкой. Сень, ну не знаю, купи ей цветы, мороженое, в кино позови. Ты же у меня умный, красивый, она только рада будет. Сень, ну куда ты так поздно? Ночь на дворе. Сень, увижу с сигаретой, пальцы с корнем вырву и заставлю их скурить. Сень, ну после свадьбы ведь надо было! И куда теперь её с пузом девать? Спасибо, что у него самого живота не будет. Природа, респект. — Господи, как же ты стонешь… — Заткнись нахер, а то меня стошнит. — Ладно, значит минет сегодня практиковать не будем. — Ой, спасибо. Я так рад. Антон стаскивает с него штаны, и Арс морщится от холодка, бегающего по телу — кажется, окно открыто, а он ещё от душа до конца не отошёл. Шастун обильно выливает на пальцы смазку, растирает, а Сенька не может прекратить пялиться на них и даже не пытается это скрыть. Пальцы длинные, красивые и изящные запястья — такие руки вроде музыкальными называют, но он шарит в этом не особо, если честно, то ему просто поебать — нравятся просто. На них нет привычных колец и браслетов, стянул похоже, пока Арс зад свой отмывал. Антон аккуратно проталкивает палец внутрь — мастерски, чувствуется сноровка и опыт. Надо же! А то ведь совсем не понятно было, какой расцветки его грязное бельё. Он начинает им двигать, внимательно следя за реакцией, а Арсений в ответ совершенно скучающе рассматривает его рожу — неприятно, да, но не более того. Непонятно, почему все так ноют? Если не зажиматься, то это такая хуйня. Вот второй палец — да, ощутимо. Особенно когда Шастун, обнаглев, начинает разводить их в разные стороны, имитируя ссаные ножницы. Сука. Какая же ты сука, Антон. Он развлекается, улыбается совершенно, блять, невинно, когда быстро двигает рукой, не стремясь сделать приятно, как будто Арс вообще этого заслуживает. На что ты надеешься, а? А потом пихает в него третий. У него шипящее «блять» теряется где-то на языке, потому что его рот зажимают рукой с видом типа: тебе лучше заткнуться и не шуметь. Легко сказать, трудно сделать, особенно когда жопа адово горит и хочется со всей дури уебать по наглой роже. Шастун видимо это чувствует, потому что вскоре наклоняется и ласково целует, размеренными движениями трахая его языком. И всё бы хорошо, только: пальцы. в заднице. всё ещё. — Презерватив не забудь, мало ли куда ты там свой хуй засовывал. — И это ты мне говоришь? — А я ни с кем не ебусь. — Не ебался. Прошедшее время. — А ты как все мужики: говоришь, говоришь и не делаешь. Арсения не довольна. Рычит ещё. То же мне альфач, позорная тощая дылда. Первый толчок… ну как бы помягче и покрасивее это описать: разрывает его жопку на кусочки и заставляет его совершенно не мужественно визжать. Литературные обороты не его сильная сторона к сожалению. Член у этого мудака толстый и мало того — довольно длинный. Новая пословица: хуй есть, ума не надо. Потому что Антон не церемонится с ним, сразу на всю длину загоняет, но благо потом останавливается, давая привыкнуть. Ласково целует в согнутую коленку и переплетает их пальцы, отвлекая внимание на эту пидорскую слащавую хуйню, не уместную для спонтанного траха ещё и не в приступе минутной клубной любви. По любви, блять. Какой кретин это придумал? Что за ебанутый на голову идиот? По любви можно сопли вытирать, заботиться, из дерьма вытаскивать, сдохнуть по любви можно, а ебутся, потому что попец глазам приглянулся. Нахуй идеализировать? Тоха начинает двигаться. Медленно. Наверное, боится, что Арсений орать будет, но он только со всей дури кусает губы и старается привыкнуть. Подстроиться. Потому что хочется отключить мозги и утонуть во всем этом дерьмище — боли и удовольствии. В основном боли, потому что эта залупа отвлекает от настоящей — старой, доброй, вечной. Он подмахивает бёдрами и с попытки пятой у него получается поймать темп. Есть в этом всём какой-то фикус: сильный взрослый мужик сверху, способный по щелчку пальцев решить все проблемы, он дышит учащенно и надрачивает его член. От него спокойствием и уверенностью ебашит прямо в грудь так, что всё остальное на фоне меркнет. А Сенька заебись устраивается: ему в принципе уже хорошо. У него даже получается кончить — быстро, бурно, раньше него. А Антон в его тело продолжает вдалбливать, и это не то чтобы ощущения на десять из десяти — после оргазма ничего такого не хочется кроме «отвали» и «кофе с сигаретой». На сигаретки у него обычно денег нет. А жаль. Аж язык гудит, как потравиться требует. А потом Шастун заваливается рядом, сгребает в медвежьи объятия, дышит мокро в шею и прикусывает кожу у линии роста волос. Ебаное животное. Мало того, что из жопы теперь подтекает, так теперь ещё и это. Просьбу нацепить на себя презерватив он благополучно проигнорировал, разумеется. Сенька как-то упускает из внимания тот момент, когда ему в руку всовывают целый штукарь. — Чё это? — Это тебе на мороженое. — Да на эти деньги им зализаться можно. — Ну вот и потренируешься.

***

— Да выеби уже в рот. Я брыкаться не буду. Хули ты нежничаешь? Не видишь что ли, что у меня не получается? Сенька поднимает голову и вытирает рот рукой, размазывая слюну по губам и подбородку. У него коленки неприятно ноют, всё-таки стоять на холодном паркете занятие так себе — твёрдо, неудобно и хочется свалить. Он ведь предлагал ему на кровати, но Антону доставляла какое-то извращенное удовольствие возможность глазеть на него сверху-вниз. По классике. На коленочках. Он ведь реально не умеет нихуя, Антон на его попытки матерится и шипит дико, закипает от злости, как чайник, но член у него по-прежнему стоит, а Сенька наивно не понимает, как эта огромная хуёвина сможет поместиться у него во рту. Как можно пропустить до горла, и при этом не блевануть в тот же момент? Не от отвращения, просто это, мать его, рвотный рефлекс. Он у всех имеется. Он кашляет и отплёвывается, хотя любимая антошкина гигиена на уровне. Он и его тоже гоняет в ванну каждый раз, стоит только появиться на пороге квартиры. Тоха даже гель для душа ему персональный купил. Яблочный. Сеньке в принципе запах нравится, а вот Шастун его после этого готов, как леденчик, облизывать во всяких разных местах. Во всяких разных местах. Да разве так об этом говорят люди, которые уже месяц с мужиком ебутся? Что-то ему подсказывает, что нет, у них с анатомией дела обстоят получше. Когда Антон прямым текстом сказал, что хочет и такое с ним попробовать, Арсений втихаря с его же планшета глянул порнушку. И увиденное заинтересовало — необычное, специфическое зрелище: молодой парнишка в ногах у качка послушно заглатывает до горла, цепляясь руками за бёдра, а тот только руководит — волосы крепко сжимает и заставляет ускориться. Но больше всего в памяти закрепляется, как пацан потом надрачивает свой член, мозгами отъезжая в другую реальность. Понятно, что на деле всё было явно не так, но как говорится: хорошие актёры и концовка позитивная. И вот сейчас он предлагает Антону практически то же самое: еблю в рот — быстро, просто, без растяжки. С жопой-то возиться приходится. — Ну не злись, а. Я постараюсь расслабиться. Я не жрал сегодня, блевать мне нечем. Он так просто это говорит и утыкается носом в штанинину, чувствуя морозную свежесть от порошка. Приятный запах, хули. Отвлекает от собственных унизительных поглаживаний, потому что Сенька приспускает спортивки вниз и прикасается щекой к тёплой коже. Он чувствует довольно длинные волоски — ну не брить же Шастуну ноги. — Я тоже хочу, Тош. И это пиздёж чистой воды. Ему не противно ебаться, он даже удовольствие получает, но если бы представилась возможность, его бы тут точно не было. Он торчал бы где угодно, но не здесь. Это просто как дважды два. А получить хуй в рот — ну явно не предел его сегодняшних мечтаний. Просто Антон, когда такое слышит, становится совсем добрым и щедрым, тогда проси у него, что хочешь: один раз Сенька попробовал роллы, с интересом запихивая в рот разные, но больше всего ему запомнилась едрёная зелёная хуйня, ей врагов пытать можно, ей-богу. Ну или пицца. Что может быть вкуснее пиццы? А ещё расслабленный после оргазма Шастун всегда позволяет стащить из пачки сигаретку и закурить прямо в кровати, нежась в домике из огромного одеяла. У Шастуна всё постельное бельё какое-то дохуя приятное к телу, что Сеньку от удовольствия сносит куда-то в пизду. Антон наблюдает за ним, будто глазами фотографирует, ловя взглядом колечки дыма и шевеление пухлых губ. Под таким маньячным взглядом с уцелевшим после секса намёком на похоть становится не комфортно, но он терпит, потому что ему больше некуда пойти. Вообще. Вот реально некуда. Живёшь так на свете семнадцать лет, а потом понимаешь, что никому нахуй не сдался: ни друзей, ни девушки нет, да даже предкам насрать. Родители пьют, дерутся, с дикими воплями разносят квартиру, их даже здесь слышно. Отчётливо слышно, даже слова можно разобрать, только толку, если там кроме «блядь» и «сука» больше ничего не проскальзывает. А у Арсения есть Антон, и пока он его хочет, Попов никуда не уйдёт. Потому что ему здесь лучше чем везде, ему здесь нравится. Его кормят, моют, вполне ласково ебут и укладывают спать в тёплую постель. А ещё тут есть интернет и всякие гаджеты. Сеньку ведь даже не бьют. Антон в целом нормальный, безо всяких извращенных фетишей и плетки в шкафу, спрятанной под стопкой рубашек. Он просто засовывает в жопу член без лишней садо-мазо хуйни. Арсений ему за это благодарен. Он потом под бок укладывается и нежно тычется губами в шею — и это всего лишь ласка. Шастун уставший после работы, сонный и такое просто помогает быстрее заснуть, положив руку на тощую задницу. Попову не сложно. Он теперь практически у него живёт. Антон отходит и возвращается с небольшой тонкой подушкой, которую бросает на пол. Сенька на ней устраивается и с благодарностью смотрит вверх, чувствуя себя шлюхой не за пятихатку, а за косарь; шлюхой, о которой заботятся. Арсению на стояк давит плотная ткань стареньких потёртых джинсов, но он терпит, только ёрзает, пытаясь умоститься комфортнее. — Сними, Сень. Чё себя мучить? И он стягивает их, путаясь в собственных руках и пальцах, которые даже не думают нормально подчиняться своему владельцу. Но когда Арс избавляется от штанов, ему становится проще. Даже дышится теперь легче. Он поднимает голову вверх, натыкаясь на задумчивый антошкин взгляд, и ему это не нравится. После таких переглядок всегда хуйня какая-то происходит. И не только про них двоих речь. В целом. А если хуйня без хуя, то за такое ещё и не платят. Шастун одной рукой фиксирует его голову, а другой проводит членом по губам, заставляя немного выгнуться. Губы. Щеки. Арсений не чувствует ничего, кроме любопытного взгляда, от него будто бы чего-то ждут, а чего — непонятно. Ему не мерзко. Не противно. Ему никак. Он к хую этому привык, как привыкают к овсянке на завтрак: надо значит надо. И всё тут. Сенька почти успевает охуеть от того, что член ненавязчиво тычется в веко и задевает бровь — явно ненамеренно, когда слышит: — Рот открой, Сенечка. И тон такой насмешливый, до пизды юморной, что аж кулаки чешутся. — А ты свой закрой, ладно? Арсений облизывает губы, чувствуя, как нетерпеливо вздыхает Антон. И это доставляет ему особенное удовольствие, потому что не торопится он нихуя. Слишком много чести. Когда член толкается внутрь, то возникает ощущение непривычной тяжести на языке и рациональное желание вытолкнуть. Шастун ничего не делает, и перспектива снова выглядеть ни на что не способным идиотом пугает. Ебучее мстительное хуйло. Арсений почти начинает кашлять и давиться, когда его хватают за волосы на затылке. И какого-то хера это его немного успокаивает. Его приводит в чувство проявление силы. Умереть не встать, господи. — Дыши. И горло расслабь. Не бойся. Он сильнее сжимает руку и начинает глубже вталкивать член в рот, который Арсений открывает шире. Максимально шире. У него, блять, пасть как будто резиновая. Помнит про зубы. Помнит про ебучие зубы — спрятать, не поцарапать, нельзя. Эта хуйня до слёз перед глазами, на глазах и под глазами — просто сиди и терпи, ощущения все эти: быстрые механические движения, трение от кожи к коже — сухие потрескавшиеся на морозе губы, которые пиздец как болят, и то, как головка тычется в стенки горла, вызывая желание кашлять и блевать. Харкаться всей этой мерзостью, сплёвывая на пол. Антон давит на голову, Антон наслаждается зрелищем, Антон тормозит и обводит контур сенькиных губ, прислушиваясь к тяжёлому, сбившемуся дыханию. — Охуенно смотришься. Как есть. У Попова во рту хлюпает, когда Шастун заставляет его вжаться носом в лобок. Он дёргается — руки, ноги, голову и тело в целом мотает туда-сюда. Дышать нечем, он давится и захлебывается. Пытается его отпихнуть и жадно ловит воздух, когда ему позволяют. Но у него во взгляде всё равно страха нет, одно только примитивное желание выжить. Он цепляется за него, как за единственное, что имеет значение в этом грёбаном мире. Сенька медленно облизывает головку, и позволяет снова толкнуться внутрь. Когда-нибудь ему это точно понравится. Антон не стонет, но он так громко и учащённо дышит, что у Арсения внутри от радости трепещет какая-то хуйня, отвечающая за подобные эмоции, типа: это ты его довёл, ну гордись же, Сенечка, гордись, что твой рот хоть на что-то сгодился. О чём вообще думают девочки, страдающие подобной хернёй? Ну и Арсений Попов плюсом. Он темп мужественно терпит, цепляется за бёдра ногтями, потому что эта опора его хоть немного удерживает. Арс не видит перед собой нихуя, потому от слёз перед глазами мутно. Перестаёт соображать, думать: бля, а куда он кончит-то? Оказалось, что в рот. А ещё по лицу размазывает. Сенечку от пережитого трясёт.

***

У Антона в квартире появляется удобная лежанка на подоконнике, но не такая красивая и пафосная, как на картинках, а просто удобная — специальный матрас по размеру, подушка и плед. Сам Шастун туда ни разу не залазил, а вот Арсению нравится. Десятый этаж — поэтому вид из окна на ночной город красивый. Завораживает. Не Нью-Йорк, конечно, но ночью даже самый всратый Залупинск приобретает атмосферный вид. Тоха для него это сделал, и Сенька оценил. Ему нравится валяться там, насколько позволяет рост (хотя подоконник широкий и почти во всю стену) с планшетом, угорая с бестолковых видосиков и мемчиков в интернете. У него сто лет такой возможности не было, так что он уходит в это с головой. Но с другой стороны иногда он просто читает. Литературу из школьной программы. Она ему не нравится. Совсем. И дело тут не в недостатке мозгов и образования в прошлом, просто этот вылизанный до идеала литературный язык не трогает и не берёт за душу. Классика. Ну нет в этом интеллигентном цензурном мракобесии ничего человеческого. Да даже современная литература — хуйня хуйней. Ну кто так разговаривает? Кто так чувства передаёт? Там эмоций с мелкий член, и все они под примитивную копирку, душащую существующую отдельно от этого реальность. Как можно «херово без тебя» заменить на «сердце ноет от тоски». Этот кусок мяса всего лишь жизнь продлевает. Арсений бы такую хуйню не сказал. Арсений бы такую хуйню не почувствовал. Ему бы по-быдлански как-нибудь. Вот это тема. Когда Антон приходит поздно вечером домой, Сенька не говорит, что скучал и на стенку лез от одиночества, потому что привык тискаться и разговаривать. Особенно о всяких мелочах. Он просто встречает его, улыбается тепло и забирает из его рук пакеты с логотипом «Пятёрочки», а они каждый, сука, раз огромные и тяжёлые, как будто здесь кого-то на убой кормят. Там регулярно упаковки «Дюрекс» валяются и Арсений шутит, что гондон, покупающий гондоны, в наше время — редкость. И ему прямо очень сильно повезло. Ладошки от нетерпения потеют. Антон действительно умеет готовить и делает это так легко и уверенно, что Арсению кажется, что в этом нет ничего сложного, и он хочет попробовать, но получается несъедобная даже на вид отрава. Продукты потраченные жаль. Больше он к плите не суётся, хотя ему дико стыдно за то, что он полдня торчит дома и не может позаботиться об ужине, Шастуну после работы явно больше хочется отдохнуть, а не на кухне с едой ебаться, но он проявляет ангельское терпение, не озвучивая никак предъяв. Сеньке от этого чуть спокойней. Вечерами они часто валяются на диване, вмещающем их туши. Кажется, Антон знает миллион дебильных американских комедий, под голоса из которых в задницу так плавно скользит член. Непередаваемые ощущения — ебаться под закадровый смех. Или там был сериал? Хотя в принципе похуй. Шаст ласковый, когда уставший — не кусается, двигается в среднем темпе и нежно водит руками по спине, а когда надоедает — целует его лопатки. Сенечке такое нравится; грубо тоже хорошо, но это скорее под определённое настроение, а у них страсть поутихла, одна бытовуха осталась. Они ведь не встречаются, они друг другу по сути никто, Арс боится, что однажды найдёт в подъезде пакет с вещами — так просто и без ненужных объяснений. Он старается об этом не думать, но мысленно к этой хуйне возвращается. Сеньку ебёт его будущее. И есть ли оно вообще. Ему бы от голода не сдохнуть, закончить школу и поступить куда-нибудь, но с его финансами и подготовкой к ЕГЭ ему светит разве что колледж, выпускающий электриков — бесплатное что-то, короче. А он туда не хочет, он вообще с точными науками на «вы». Но его отпускает. Реально отпускает, когда Антон обнимает его поперёк живота и прижимает спиной к своей груди. Ему тепло — в объятиях, под пледом, на диване. Шастун уже во всю от шуток из комедии хохочет, а до Арса не доходит ни одна — он просто лежит на его руке и чувствует себя дома. Тоха поглаживает его выпирающие рёбра, проводя по ним подушечками пальцев, не отрываясь от экрана, а Сенька в этот момент думает, что фильмец не стоящая внимания хуета. Потому что приятно так, хорошо. Когда он соглашался на эту дурь, то ему в принципе было плевать с кем и как: просто жрать хотелось очень и кости отогреть. Но сейчас накатывает понимание того, что с не-Антоном он бы, наверное, не смог. Он его не любит. В привычном понимании этого слова. Вообще не знает, что это за хуйня такая — любовь. Не имеет ни малейшего понятия, потому что не испытывал этого ни к кому и никогда, смотрел абсолютно на всех и ничего — пустота. Он не любит. Но и ненавидеть ему некого. За что? Каждый сам выбирает, в какой хуйне захлёбываться, как ему жить и как выживать. А злиться только на себя можно за то, что не смог выбраться. За то, что сделал что-то не так. Не любит в привычном смысле этого слова, потому что люди для него — мерзкая, жестокая хренотень из мяса, не заслуживающая доверия. Вообще ничего не заслуживающая. Он боится их. Боится, потому что от них ничего хорошего никогда не бывает. Защищается. Но вместе с тем Сенька не желает для Шастуна какой-нибудь хуйни непонятной. И боится, что всё это — происходящее тут нездоровое дерьмо отразится и на нём тоже, обмажет его и заразит. Антон завязнет во всей этой заразе и не сможет выпутаться, хотя по-хорошему ему уже сейчас пора бежать подальше от Арсения и этого говна. Хорошие люди не должны в это ввязываться. Хорошие люди должны встречать хороших людей. Но Шастун улыбается ему, готовит что-то специфическое с названием «коронное блюдо», ибо фантазия бодро машет ручкой, включает тупые комедии и таскает домой ребристые презервативы, цепляя на еблет похотливую улыбочку — она с его рожи слазит разве что во сне. Арсений после школы начинает готовиться к ЕГЭ, а не пропадать часами в интернете. Ему нравится биология. Это хотя бы полезный предмет по его мнению. И география — круто будет съездить куда-нибудь, когда появятся деньги. Например, в Польшу. Там пафосно и красиво.

***

У Сеньки плотно сомкнуты губы и взгляд, намертво вцепившийся в задёрнутые шторы. На улице темнота — на дворе глубокая ночь, но он совсем теряет счёт времени. Ему по хуям на всё это. Вот честно. Где-то на тумбочке красными цифрами горят часы. А глаза у него тоже — воспалённые, красные. От недосыпа. И может чего-то ещё. Он обнимает себя руками, поджав ноги к животу, хотя Антон неоднократно пытается прикрыть его одеялом, но Арс выбирается из уюта и тепла, будто относительный холод его успокаивает. Не успокаивает. Просто не даёт уснуть, потому что Арсений не хочет этого — не хочет засыпать, просто не может себе позволить. За стенкой раздаются удары, вопли, крики. Если подключить воображение, то можно дорисовать в голове слёзы, опухшие глаза, бешенство во взгляде у обоих: только у одного от ярости и желания бить, а у второй от испуга — загнанного, животного. Но он никогда не представляет, ему и не нужно этого делать. Он помнит всю эту хуету наизусть — буквально в мельчайших подробностях. Сенька давно перестаёт быть маленьким мальчиком, который прячется в кровати под ругань из-за стены и не спит — конечно, он не спит: ему каждый раз страшно, но не за себя, не за орущую от боли мать, а просто страшно, как бывает страшно, когда ничего не можешь сделать, совершенно ничего, а этого от тебя ждут. Почему-то ждут и смотрят совершенно объёбанными глазами. От маленького ребёнка. Чего-то ждут. Правда он тогда ещё не знает, что такое «объёбанный», но ему уже это не нравится. «Сень! Приди сюда, Сень!» «Я сейчас милицию вызову. Вызови уже кого-нибудь, Сень!» «Успокойся. Сеня сейчас придёт. Сень!» «Да не трогай ты меня, Сень!» Сень. Сень. Сень. Но он не вызывает никого, потому что не знает: как? И что сказать этим взрослым дядям? Алло? А какой у них тут адрес? И номер телефона? И точно ли можно звонить? А если всё и так обойдётся? Пожалуйста, пусть всё само разрешится. Ему так ссыкотно туда звонить. Его трясёт от одной только мысли об этом: эти взрослые люди в форме, просто люди — пугает, пиздец как пугает. Тюрьма. Отца ведь туда заберут. И с работы, наверное, выгонят. Он ведь убьёт его, как только вернётся с суток — озвереет и убьёт. Сенька ведь помнит пьяные отвратительно блестящие глаза и самую уёбскую улыбку: «Мой? Не-е-е. Она ведь тебя нагуляла». И Арс бога молит: хоть бы нагуляла, да. Хоть бы. И он старается туда не приходить. К ним. Не делает вид, что не слышит. Вовсе нет. Это невозможно не слышать. Вот есть риторический вопрос, а это пусть будет риторическое приглашение, на которое можно не отвечать — ни словом, ни делом. Ему не надо туда ходить. Ребёнку не надо там появляться, но кого это ебёт в принципе? Кого это хоть когда-нибудь трогало? Он маленький. Он бойкий. Он за мир во всем мире. Он свято верит, что его «пожалуйста, не надо» для родителей имеет высшую ценность. Или просто хоть какую-то ценность? «Сень, иди к себе. Нормально всё у нас». «Ага, я вижу». Такая хуйня учит огрызаться, мерзко шутить и смотреть на жизнь и мелкие проблемы окружающих сквозь пальцы. Но он-то на них сквозь пальцы, а они на него никак. Такая хуйня вынуждает бояться всего: громких звуков, взглядов, сплетен. Зато потом на чьё-то мнение становится насрать, какая разница, что скажут про говно: «оно сильно воняет» или «оно очень сильно воняет». Что изменится для него самого? Нихуяшеньки не изменится, как существует так и будет существовать. Сенька приходит иногда, каждый раз при этом шлёпая босыми ногами по холодному полу: сначала в дверях стоит, хмурится, складывая руки как надсмотрщик, а потом они бессильно опускаются по швам. На его приход всегда реагируют — удары прекращаются, отец с припизднутой улыбочкой гонит его назад. Реагируют. Прекращаются. На минуту, две, три, но прекращаются. И мать продолжает звать. Иногда Сенечка приходит и пытается его от неё отодрать, разжимая крепкую хватку — отдирая пальцы по одному. У него ладони широкие, руки огромные просто. И Сеньке больно, потому что — куда ему, ребёнку. Тогда достаётся и Арсению. У него в памяти картинка отпечатывается, как он заходит в родительскую спальню, а там щелбаны — болючие, по лбу и совершенно не детские — там палец оттягивают и с противным звуком бьют. Мужчина ржёт — для забавы же, ну, а женщина захлёбывается воздухом — у неё проблемы с сердцем. Он останавливается иногда, когда у неё не получается говорить и дышится только через рот. Арсений ищет таблетки, он нихуя не понимает в лекарствах и даже не хочет понимать, не хочет знать, для чего все эти пилюли — старается огородить себя по максимуму, пока отец ржёт, называя её симулянткой. И Сенька тоже смеётся — он шутит забавно. Ему мерзко, слишком мерзко — слишком, но он не может прекратить ухохатываться с этой хуйни. Действительно ведь хуйни — здоровый человек над таким не смеётся. Сдерживается. Пытается. Говорит себе: ей же плохо, ну хер ли ты творишь, ты псих что ли? Но у него нервы сдают. За это практически стыдно. Практически. Он видит их голыми и не раз, но шока нет, удивления тоже. На самом деле дети ничего такого не испытывают, кроме желания, чтобы всё это быстрее закончилось и можно было бы уснуть. В тишине. В тишине, понимаете? Ничего другого. Ни возмездия, ни спасения, ни желания вмешиваться. Просто хочется услышать храп, а потом молиться, чтобы он не прекратился. И чтобы к утру он проспался хоть чуть-чуть. И сразу сердце уже не колотится. Так бывает всегда. Жизнь начинается, когда они спят. Тогда дышится легче. Это забывается быстро — все эти ситуации смешиваются в одну неприметную кашу, и если нужно что-то вспомнить и рассказать, то ярких моментов остаётся так мало, по пальцам можно пересчитать — и это даже не значит, что они самые худшие — они просто есть. Как грыжа, например, которую надо вырезать. Организм спасается, организм блокирует, хотя бы организм пытается его защитить. Но если человек не помнит детали, это не значит, что он не помнит, какое люди — говно. Тут нервная система идёт к хуям, психика — к хуям, жизнь — к хуям. И в целом просто — на хуй. Он действительно несколько раз застаёт их голыми: с лишним весом, волосами, синяками и прочей мерзостью, он слышит всё это дерьмо, и речь не о скрипе кровати, а о «ты, блять, даже не можешь мне нормально отсосать» и много чего ещё из списка «никогда не слышать от родителей». И это, сука, лучшее половое воспитание из всех существующих. Потому что если можно так, как животные, то хули нельзя с мужиком, с ребёнком, за еду? Кто этому-то научит? Кто скажет, что в пизду — это хорошо, а в жопу — плохо. И с взрослыми дядями ни-ни. Ага, конечно. Можно всё, если за это не прилетает в ебло. А ему не прилетает. Он понимает всё сам: алкоголь — гадость, зависимость не лечится, бить людей плохо. Вот это всё он осознает на уровне «мне не нравится», а остальное базируются на режиме «выживай». Сенька перестаёт реагировать на слёзы, его просто не трогает зарёванное пьяное лицо с заплывшими подбитыми глазами, он видит это практически каждый день — и ему похуй. Арсений не монстр, он ей зла не желает. Что за бред? Мать ведь всё-таки, родителей не выбирают. Но и тёплых чувств нет, вообще никаких чувств нет — перед ним как будто чужой человек, которого не хочется видеть. Пусть она существует где-то там, а он — где-то здесь, и всё у них будет нормально. Он много раз пытается говорить, объяснять, просить, психовать, но водка им дороже. Смешно, да? А ещё ну очень неожиданно. Арсений не дурак: сначала надеялся, а потом это всё перестало хоть что-то для него значить. Перестало его в общем-то волновать. Возможно, Сенечка не похож на героя какой-нибудь книги, где персонаж проходит долгий путь и переживает за всех подряд, помогает одуматься и прощает свою ебанутую семейку, а его родители не те, кто способен всё это искупить, но, хуй знает, может те люди просто не знают, о чём пишут в своих сраных книжках? Некоторые проблемы просто никогда не получится решить, и те, кого они не зацепили, должны шагать дальше — вперёд. Кое-какие вещи и люди просто должны пойти нахуй. А Арсению не за что их прощать. Родители, зачем они ему теперь? У него есть он и голова на плечах, с которой явно проблемы. Лет с пятнадцати он просто лежит на кровати и смотрит в одну точку, вздрагивая от шума и болезненных воплей. Арс всё так же не может спать, пока это не закончится. Не может делать что-то своё, не может улыбаться каким-то незначительным мелочам, не может нормально дышать и даже думать не в состоянии, просто лежит и кусает губы. Точнее он заставляет себя делать именно так. Вину чувствует, потому что там ад, а у него руки и ноги целые. За то, что заступиться нормально не может — стыдно, что не может всё прекратить. Сенька обязывает себя ощущать эту хуйню, хотя у него крышу рвёт от ебучих противоречий, долга и стереотипов — эти люди ему по сути никто, а он давно не маленький мальчик, отчаянно требующий любящих маму и папу. Но у него и в шестнадцать, и семнадцать лет не получается перебороть это дерьмо, ему всё также иррационально необходимо сжаться, затихнуть и ждать, когда звуки исчезнут и не будут на уши давить. Он никогда не ходит проверить: живы? жива? Его сразу волной спокойствия и умиротворения под ноги ебашит — сдвинуться не получается. Арс просто надеется, что труп не будет вонять. Сенька обнимает сам себя, потому что так чувствуется поддержка: немножко воображения, и как будто рядом кто-то есть; кто-то, кому не плевать — от нервов желудок ходуном ходит, сжимается, и хочется его усмирить. Арсений даже не понимает, откуда взялась эта привычка, но она есть и она для него что-то да значит. Попов впадает в состояние скулящей амёбы, которая тупа, как пробка, и не может помочь себе сама. А больше ведь некому. Какие нахер психологии, если всё, что ему нужно, — это вдолбить в себя мысль «это когда-нибудь кончится». А последствия… Он сильный. Он благодарный. Он терпеливый. Ему в тишине дышится легче, а не через рот жадно в темноте глотая воздух, пахнущий перегаром и тухлятиной, живётся проще, — Сенька почти чувствует себя нормальным. Попов от всей этой хуйни прячется под маской злобного шута и похуиста, которому изобретательно нахуй послать и обстебать любого ничего не стоит. Арс шутки шутит со всеми, хотя с ним мало кто решается заговорить. Он смеётся. Он подъёбывает. Он излучает своеобразный позитив. Он понимает, что у него абсолютно точно не всё в порядке с головой. Арсений скрывается, его настоящего нигде нет. Кто он такой, этот Арсений Попов? Чёрт его знает. Но на нём даже шмотки, которые бы Сенька никогда не надел. У него фирменная улыбка от уха до уха, и она кричит: «не подходи». У него глаза блестят, и в них читается «помоги». — Сень? Ты в порядке, Сень? Антон аккуратно дотрагивается до его плеча и бережно проводит рукой. Это не ласка, это попытка добиться реакции — осторожная очень, чуткая, будто он своей резкостью боится его напугать. Сенька даже не двигается. И звуков никаких не издаёт, но на резком крике у него машинально от нервов дёргается нога. Антон чертыхается, убирает руку и перекатывается на спину. И если бы Арс только на него посмотрел, то увидел бы, как измученно он трёт глаза и дышит — часто и недовольно. Но у него к роже беспокойство прилипает и даже не думает сваливать. Но Сенька к нему не поворачивается, Сенька не видит. — Хочешь, я вмешаюсь? Эй? Ты вообще меня слышишь? Он говорит вроде не громко, но ночью его голос по всей комнате разлетается, руша эту атмосферу хуй пойми чего. Арс морщится и сильнее сжимается коленками в живот. — Ой, блять. Нахуй. Ты ненормальный. Псих, ясно? Псих. Какое точное определение. Псих. Не психопат, не истеричка, не шизик. Просто псих. Коротко и лаконично. Сенечка не винит его, понимает: такое каждую ночь если видеть, самому умом тронуться можно. Антон ведь не обязан всю эту хуйню терпеть. И этот взгляд его странный, не моргающий — тут с кукухой попрощаться можно или обосраться от страха — ночь на дворе всё-таки. И луна где-то там почти полная. Шастун с кровати спрыгивает, натягивает штаны и сваливает куда-то, матерясь себе под нос. Зрелище забавное, но вообще сейчас не в тему. А потом его нет. Очень долго нет. И шум за стенкой какой-то странный — совсем не такой. У Арсения глаза болят и в горле адски сушит. — Я ментов вызвал, забрали их, короче, выпустят недельки через две. Может раньше, не ебу. Сенечка одеяло до подбородка натягивает, теперь ощущая, насколько замёрз. Его трясёт. Сильно. Ему становится тихо. Антон залазит к нему в постель.

***

Когда Антон в загул по клубам уходит, Сенечке хочется лезть на стены от неопределённости. Вообще-то там по классике жанра должно быть «от тоски», но хуй он в этом кому признается. Он не скучает. Арсений не умеет скучать и к людям привязываться толком тоже не умеет, но то, что у них выстраивается за эти месяцы, ему дорого. Пиздец как дорого. Попов только жить начал, а тут хуйня эта… подножки ставит и злобно ржёт. Сенька чувствует, как Антон сторонится, как отдаляется и предпочитает сексу с ним что угодно — клубы, встречи с друзьями, фильмы, сон. Хотя не факт, конечно, что он на этих тусовках своих никого не поёбывает. Арсений пытается убедить себя, что это его не касается, но нет, блять, — нихуя, это его ещё как касается: он здесь, в его хате, для него. Мозг услужливо подсказывает: «для себя». Сенька здесь для себя. Но пошёл он нахер, ок да? У него к Шастуну ничего кроме банальной благодарности и подросткового сексуального влечения, ему свой пыл охлаждать с кем-то надо, а тут вот как: отличный вариант под боком — красный, при деньгах, не тронувшийся мозгами извращенец. Что ещё ему может быть нужно? Любить-то он всё равно не умеет. И Арсений боится всё это потерять: дом, деньги, человека рядом. Место, где ему хорошо. Он и слова Антону не говорит. Нахуй? Что это изменит? Да и что сказать-то? «Я люблю тебя» ещё может быть что-то в их отношениях перевернуло, а «сиди тут со мной, потому что мне это нужно» — вряд ли. А врать в таких вещах как-то не хочется. Арсений терпит, смотрит с беспокойством и тревогой, но всё равно молчит, засовывая обидки себе в задницу. Кроме них там сейчас всё равно ничего другого не бывает. Арсений постоянно обводит взглядом квартиру и постепенно прощается — это теперь дело времени. Остаться на улице — страшно. Будь у него хоть немного гордости и хоть чуть-чуть иная ситуация, он бы собрал шмотки и свалил, не заставляя человека страдать и выдумывать красивую, культурную альтернативу «нахуй пошёл». Он ведь видит, что Антон нормальный, заботливый чувак с синдромом «мы в ответе за тех, кого приручили», которому сложно выставить его за дверь. Арсений видит и пользуется. Арсений всё ещё не представляет, куда ему пойти. Ему ещё бы чуть-чуть — ещё хотя бы полгодика, он экзамены сдаст, поступит и свалит, осыпав Шастуна благодарностями. Но нет у него этого времени, нет. Он жопой чует. Антон устал с ним. Устал так. Устал от всего этого говнища. Ему бы кого-то нормального в этот дом, любящего. А лучше вообще место жительства сменить — от греха подальше. Арсений даже не может его за это винить, потому что сам накосячил: тут не старался, тут не доласкал, там огрызнулся, а Шаст ведь не железный. Он не подросток уже, ему не всех этих эмоциональных перепадов хочется, а спокойствия и любви. Кому ж этого не хочется? Ему почти стыдно, что он буквально выжил человека из его собственного дома. Почти. Потому что ему здесь хорошо, а Шастун сам съебался — это у него в голове сдвиг, Арсений ему никакой хуйни не делал. Он сидит над тетрадками, учебниками — старается одним словом пацан, когда дверь с грохотом открывается, и в коридор вваливается Антон. Арсений вздрагивает, но идёт туда, чтобы поднять эту пьяную рухлядь. Запирает дверь, закидывает его руку на плечо и тащит в комнату, где скидывает тело на диван. Тяжелый, сука. Очень. Мешок с захмелевшими костями что-то бормочет, Сенька даже не сразу понимает «что». — Я заебался, сил нет. — В смысле? Ну так и сидел бы дома, хули — и мышцы живы, и печень в шоке. Арсений трёт руки, вспоминая то, как Антон их хватал в попытке не наебнуться. А сейчас тупо ангел — в подушку мило сопит и в плед, как в кокон заворачивается. Кажется, в кровать он не пойдёт. — Да в прямом. Всё это — хуйня нездоровая. Не могу я так. Нахуй. Бормочет. Бормочет. Бормочет. А потом резко смотрит на него — и как будто бы даже трезво, осмысленно. От него тоской, разочарованием и бухлом тащит. Хочется заткнуть нос. — Нет, нет, нет. Чё ты несешь, Тох? Бля… Заебись же всё было. Чё ты, а? Ты хочешь меня, я не против. В чём проблема-то? Идиллия ж, ёпта. Мне с тобой охуенно. Не дури, ладно? Сенька плюхается на пол у дивана, демонстрируя: вот он я — бери, еби, но только не выкидывай. Игрушки на свалке долго не живут. Арс смотрит на него, не отрываясь. Он не моргает, потому что от этой пьяной хуйни зависит его ебучая жизнь. От решения, принятого под алкахой — охуеть можно. От чего бежал, на то и наткнулся. Десять баллов из одного. — Ты реально не понимаешь или прикидываешься? — Прикидываюсь, Тош. Ты чё за идиота меня держишь? Я же напиздел. Шутки у меня такие — ёбнутые. Я же напиздел. Бля, он так облегчённо выдыхает. Её зовут Ира. И, кажется, это она собирала сенькин шмот. ***

5 лет спустя.

Арсений, тьфу ты, теперь он, как в детстве, слишком ласково «Сенечка», чиркает спичкой по коробке, подносит её к сигарете и потом блаженно затягивается. Он курит так много, что у него все бабки уходят на сигареты. А ещё на дошик. Хуй знает, почему он ещё не сдох при таком-то образе жизни. Только вот без табака успокоиться уже не получается. Да и с ним — сомнительно. Он на нервяке и психе постоянном, потому что в жизни одно беспросветное дерьмо и даже ритуальные услуги совсем не по карману. А сдохнуть хочется красиво — с венком, памятником и оградкой, хотя вряд ли туда кто-то будет приходить. Кому он нахер нужен? Сутенёру своему? Если только живым. Клиентам? Ну они же не некрофилы. А друзей у него нет. Не заладилось с этим как-то. Одни только коллеги. Сенечка любит перекинуться с ними парой слов и свежих сплетен, так время на морозе быстрее идёт. В телефон-то долго не потыкаешь — пальцы стынут, и батарейка дохнет. Он кутается сильнее в куртку. День пизда. Уже шесть часов здесь, а в кармане всего-то штука, которая даже не компенсирует моральный ущерб. Ноги уже не чувствуются. Можно было бы поехать домой, но до конца смены ещё три часа, автобусы не ходят и движение вяленькое (ну какой долбоёб в гололёд куда-то попрётся). Да и не подберёт его никто, даже если подальше от подружек отойти, уж больно видок у него неприличный. Сенечка так увлечённо выпускает колечки дыма и пара изо рта, что даже не сразу замечает, как рядом с ними тачка тормозит. Артур как обычно с водилой финансы обсуждает. Скучно. Девочки вертятся, губы выпячивают и не только те, что на лице — ха, а ему от этого тошно, как будто тухлой селёдки пожрал. Ну каждый же раз одно и то же. Он в себя от шока приходит в тачке, когда знакомую рожу вблизи разглядывает. Действительно какой ещё идиот попрётся куда-то в такую погоду? У него самого хоть работа тут, а у Антона какое оправдание? Он ведь вообще в их городе больше не живёт: тогда почти сразу хату продал и в Москву свалил — счастливый, довольный, с Ирой. Женился. Сенечка в соц.сетях видел. Совершенно случайно. Ага. И в общем-то был за него рад. Ирка хорошая. Красивая, умная (хотя бы закончила институт), девушка, а это разумеется огромный плюс, какой-то благотворительной хуйней занимается и иногда фотки из церкви постит. Золото же, ну. Только вот муж у неё гондон какой-то: по проституткам ездит и не жмёт ему нигде. Совесть не мучает. Сволочь, если кратко. Сволочь, которая совсем не музыкально стучит по рулю. Хуя, какой нервный. Сенечке даже не хочется язвительно спрашивать: «какими судьбами?». Потому что он уж явно не на его рожу примчался поглядеть — слишком много чести. Так — по каким-нибудь старым нерешённым делам явился, внезапненько в пути захотелось передёрнуть, а тут весьма кстати шлюхи стоят и среди них знакомое ебало. Как уж тут устоять? Машина у Антошки пиздатая, и стоит, наверное, как все сенечкины органы, потому что как минимум половина из них уже ни на что не годится. Ему снова хочется курить. Аж руки чешутся. — Я думал, нормально у тебя всё. Типа люди после такого дерьма себе дорогу в жизнь зубами выгрызают. Столько таких звёздных историй. И Антон смотрит на него виновато, мол: прости, чувак, что не наточил их тебе. Похуй. У Сенечки какая-то хуйня в организме переворачивается и хочется взвыть. Потому что он столько раз, как тёлка последняя, представлял эту встречу и думал, как круто и эпично его пошлёт, но в реальности просто хочется сказать правду — взгляд напротив не располагает острить. Правду. Какую, в жопу, правду? Ту, где он на вокзалах жил? Ту, где давал выебать себя за шавуху и бутылку водяры? Ту, где его толпой за пидорство пиздили? Ту, где он на экзамены не пошёл, потому что смысла не было? Он года два так мыкался, пока его Артур не подобрал. А потом уже в колледж соваться как-то поздно было, хотя аттестат за девять классов имеется. Так и работает тут, поумерив свои былые амбиции. А что… здесь вполне хлебное местечко, да и люди адекватные, без всего этого дерьма из криминальных сводок. Ему говорят, что у него мордашка смазливая, на него и в других местах спрос будет, но страшно очень: богатые дяди — очень богатые по содержанию извращения. Он даже представлять это не хочет. Сенечке и здесь неплохо. Холодно правда, но это сейчас. Весной лучше будет. И летом. Его даже не порезали ни разу, не ёбнули и на худой конец не заставляли пить мочу. Кому-то ведь везёт меньше. А в нём клиентов как-то больше жопа привлекала и ноги, которые красиво смотрелись на плечах, а это очень даже терпимо. — Или ломаются. Я ж бухал тогда страшно, экзамены завалил. По тебе скучал, по сексу под закадровый смех американских комедий. Хорошо тогда было. Сенечка кусает губы, чувствуя, что явно лишнего спизданул. Не надо всё это на Антошку вываливать, у него жена в Москве, может быть даже ребёнок. Он давно его жизнью не интересовался. Честно. Любопытство со временем поутихло. — Ясно. — И это всё, что ты мне скажешь? — А чего ты ещё хочешь? Действительно. А чего он сейчас может от него хотеть? Сенечка задумчиво чешет черепушку и понимает: ничего. Всё, чего хотел когда-то в прошлом, там и осталось. Нахуй это вспоминать и из-под толстых слоёв пыли вытаскивать? Не за чем. Они чужие друг другу люди в целом, но весьма близкие на ближайший час. — Да ничего в принципе, а ты? Ну там: отсосать, жопу подставить или всё вместе? — Отсосать. — Выебать брезгуешь что ли? Сенька смеётся как-то нервно, но смех его немного успокаивает, настраивает на нормальный лад — позитивный. Тут работа, а не встреча бывших, нужно соответствовать определённым стандартам как-никак. — Так я и в рот могу побрезговать, разве нет? — Ну рот — дело такое. Я ж зубы чищу. — А жопу получается не моешь? — Ты всё ещё отвратительно шутишь. — Ну уж как могу. Делать это в тачке, даже имея опыт почти в пять лет, не удобно — того и гляди пизданёшься обо что-то и, разгибаясь, пробьёшь головой потолок. То ещё удовольствие. Но выбирать в общем-то не приходится. Можно было бы на заднее сидение перебраться, но Шастун огромным желанием не горел. Ага. Не ему ж тут страдать, правильно? Сенечка расстёгивает его ремень, молнию на джинсах. Антон теперь дядя серьёзный, он спортивки не носит, но всё равно ещё не достаточно серьёзный для брюк. Шастун помогает всё это дело вместе с трусами с жопы приспустить. В машине ебашит печка. Ему так тепло и хорошо тут, господи. Он берёт в рот вялый член, раскатывает слюну и ждёт, когда встанет. Состариться не успевает — у Антона на подъём быстрый, всё ещё быстрый. Хотя сколько ему там? Тридцать? А ещё и адреналин ебашит, наверное — это тоже вносит свой вклад. Он сосёт медленно и пропускает только половину, чувствуя, как пальцы нежно перебирают волосы на затылке. Не сжимают и не торопят. Приятно. Помнится, Шастун мастер ебли в рот. Ира перевоспитала что ли? Такой девице подобные развлекухи вряд ли нравятся. Сенечка, угадывая нужный момент, насаживается до конца, упирается носом в низ живота и не спешит выпускать член. Его слух ласкает сдержанный тихий стон, который Шаст прикусил, сжимая губы в тонкую линию. Козлина фригидная. Он начинает двигать ртом, от начала и до конца, быстро скользя губами. И это приевшееся туда-сюда именно сейчас почему-то начинает приносить и ему самому удовольствие. В штаны упирается стояк, удовлетворить который нет возможности. Блядство. Да и желания тоже. Оргазм Антона важнее. Вот так номер, эх. Шастун стонет красиво, когда не сдерживается — не выёбисто, тихо совсем и руки на голове сжимает так хорошо, что Сенечке хочется кончить. Ему хочется дольше водить языком по члену, дольше облизывать и посасывать яйца. Он трется щекой, целует и чуть ли не скулит от кайфа, которым его накрывает. Антошку хочется дразнить, видя как его трясёт, словно мокрую псину на морозе. Но ещё его немного жалко — беззащитного, мокрого, задуревшего совсем. Тоха держится довольно долго, под конец вообще начинает двигать бёдрами, поддаваясь навстречу и рукой подталкивая к себе. И как же это охуенно, ёбаный в рот. Ёбаный в рот — и никак иначе. На грани. Как и вкус спермы где-то между — я блевану и хочу ещё, пожалуй. — В гости не позовешь? — А я шлюх туда не таскаю. Извини. — С каких пор? — Да с тех самых. Ха. Ха. Ха. Антон когда уезжает, Сенечка выкуривает сигаретку. А может и две. И теперь у него есть на что купить зажигалку.