Вместе

      Семья Фуркадов собралась у большого стола, накрытого той самой скатертью, которую родители доставали каждый раз, когда повзрослевшие сыновья со своими жёнами приезжали в гости. В родительском доме ничего не менялось. Та жа мебель, тот же декор, всё те же лица в столовой.       Мартен мог разглядеть мелкие складки на льняных салфетках и счастливые морщинки смеющихся глаз матери; блестящий камушек в кольце спутницы жизни брата и свежую ссадину на подбородке племянника. Глаз цеплялся за каждую деталь семейной идиллии, а внутри невольно рос ком решительного протеста.       Причин для духовного бунта на первый взгляд не было. Только Мартен отчего-то не мог заставить себя сдвинуться с места, чтобы присоединиться к семье. Ноги не слушались. А по спине то и дело пробегал озноб неясного предчувствия переломного момента в судьбе.       В окно влетел лёгкий ветер, пахнущий цветущими во дворе кустами гортензии и надвигающейся грозой. С ним заспорили запахи домашней еды, прорывающиеся с кухни: только что испеченных булочек с розмарином, жареного сыра и пряной зелени.       — Марти, ну где ты? — позвала мать, расставив тарелки.       Её мягкий голос едва не заставил пойти вперед.       — Думаю, снова уткнулся в книгу. Зависает в своих мемуарах каждую свободную минутку. — Сказала Элен.       Её собранные в хвост волосы перескочили с плеча на плечо, когда она передавала хозяйке дома набор столовых приборов. Так знакомо. Уютно и по-домашнему. Но Мартен замер у двери, глядя из тёмного коридора в столовую, где его ждали родные, и сомневался, что его место там.       — Тогда я сяду на его стул, чтобы поухаживать за его красавицами! — Изъявил свою волю отец, наполняя соком стаканы внучек. — Того, кто не успел, у нас принято считать опоздавшими, а опоздавших — проигравшими.       Спортивный дух всколыхнулся, но тело атлета не шевельнулось.       — Нет, ты останешься на своём, рядом со мной! — С притворной строгостью возразила мать и чуть повысила голос, чтобы ещё раз позвать к столу среднего сына.       Младший, Брис, уже был там и обнимал свою женщину, нашёптывая ей что-то, касаясь губами уха. Старший — Симон, весь вечер развлекающий своего маленького сына и двух дочек брата игрой в кубики на ковре, подхватив всех троих на руки разом, понёс к столу. Дети хватались за него как мартышки, захлёбываясь восторгом.       Всё шло по обыденному сценарию.       Мартен глубоко вздохнул и переступил с ноги на ногу, убеждая себя, что степенная жизнь в окружении самых родных — его самая большая удача. Он будет со всеми, в семейном кругу. Ничего экстраординального в этот вечер с ним не произойдет, а все колебания и плохие предчувствия — пустые выдумки на фоне непогоды, не более.       Солнце коснулось краешка горизонта, пронзив закатными лучами сгустившиеся над домом тучи. И вдруг в темноте коридора возникло движение. Сердце сжалось, пропуская удар. Оглянуться Мартен не успел. Кто-то стремительно напал на него сзади. Вскрикнуть не получилось — крепкая ладонь зажала рот, не дав даже пикнуть. Он дёрнулся, но так слабо, что напавший этого не заметил. Сильная рука перехватила поперек туловища, выдавливая из лёгких весь воздух и освобождая место в груди чувству полной беспомощности и обреченности.       Дождался? Свершилось.       Пока его нахально тянули в глубину коридора, подальше от ярко освещенной столовой, Мартен краем глаза увидел плечо и линию шеи налётчика.       — Тихо! Ни звука!       Сладостно-яростный голос прозвучал за спиной, и всю её от лопаток до поясницы тот час обдало потом. Тембр этого голоса был хорошо знаком Мартену со времён прежней жизни, ставши более чем родным. Француз покорно склонил голову, расслабляясь в жёстких мужских руках. Страх отступил. Вместо него разумом завладели волнение, удивление и тревога.       — Что ты здесь делаешь? — Выдохнул он, как только стало позволено открыть рот.       — Удели мне немного времени. Мне ты нужен не меньше, чем всем своим близким.       — К чему это эффектное появление?       В вопросе, вопреки кипящему внутри возмущению, прозвучал лишь легкий укор. Попробовал бы кто-то другой устроить ему подобный сюрприз, Мартен бы точно не стал любезничать.       — Встретиться с тобой по-другому ты мне сам не оставил шансов.              Мартен позволил себе обернуться, и наконец увидел незваного гостя. Лицо его было в тени, черт не разглядеть, но этого и не требовалось. Он уже знал, кто перед ним. И теперь смотрел на человека, который только что заставил его трепетать от волнения и испуга, со спокойным вниманием. Зная, что оно будет расценено как признак искреннего непонимания.       — Зачем нам встречаться?       — Я скучал по тебе и надеюсь узнать, что это взаимно.       — Мы расстались, Антон.       — Нет, Мартен. Не расстались. Ты меня бросил. Это разные вещи.       — Ты первый оставил меня.       — Не правда. Я оставил лишь спорт.       — Ты изменился.       — А ты изменил себе. Предав мечту всей жизни, которой, как когда-то клялся, был я.       В обоих клокотала неудержимая, бешеная обида. За окном громыхнуло. Мартен невольно потянулся к Антону, с наивным желанием обезопасить от удара стихии, но отдернул себя и лишь нервно подвигал пальцами. Судьба в его лице била Антона куда больнее, и уберечь Шипулина от себя француз, как ни старался, не смог.       — Чего после всего ты от меня ждёшь?       — Хочу, чтобы ты еще раз подумал. Прежде, чем сделать окончательный выбор. Если на самом деле можешь отказаться от того, что нас связывает, оставайся с семьей. Но если…       Новые раскаты грома порывались отвлечь внимание на себя и заглушить второе условие, но Мартен слушал и смотрел в лицо Антона предельно внимательно.       — Если есть то, что может заставить тебя передумать, иди за мной.       Шипулин договорил и выскочил на задний двор. Задержался на крыльце пару секунд, наблюдая, как с козырька ровными струями потекла вода, обрушенная на крышу долгожданным ливнем, и поскакал к оставленному за забором автомобилю.       Это было безумием, но раздумывать над каким-то там выбором Мартену было совсем не нужно. Он доверился сердцу. Эта чудесная семья — не всё, что ему нужно. Его окрик остановил Шипулина у калитки.       — Куда ехать, Антон?!       Тот оглянулся с улыбкой:       — Поедем вместе. Такси ждёт.       Шипулин мгновенно вымок с головы до ног. Ресницы слиплись. На губах мерцали дождинки. А ливень захлестывал всё вокруг. Кусты, садовые фонарики и зеленую короткостриженную лужайку.       Мартен догнал его большими скачками, заскочил в машину и потребовал врубить «дворники» с «печкой» на полную. Несмотря на скользкую дорогу и плохую видимость, таксист лихо погнал к центру города, легко перестраиваясь и соблюдая безопасную соседствующую дистанцию с другими участниками движения. Они оказались в гонке. Почти как раньше. По лицу Антона, за которым Мартен неустанно следил, начала блуждать ностальгическая улыбка. И на взгляд водителя они двое выглядели сейчас как герои любовной саги.       — Может, однажды, ты напишешь ещё и роман, как великий Гюго? – Закинул удочку старший брат, прогуливаясь с Мартеном по льдистой дорожке вдоль озера, после выхода его первой биографической книги. — Но сначала тебе, братец, придется как следует пострадать. Слышал, что все писатели, прежде чем сесть за историю любви, должны настрадаться? По-настоящему, до неврозов. Тебе и не снилось, что это значит. Если бы ты хоть раз влюбился по-настящему, то понял, о чём я пытаюсь тебе сказать.       Много он понимал в любви! Наивно полагал, что если старше, то знает больше. Да и в писательстве ни черта не смыслит! – думал Мартен, топая по талому снегу Анси, одним ухом слушая брата, а другим прибрежный шум ледяной воды.       Поток холодного воздуха, поднимающийся с поверхности, трепал его волосы, а старший брат пытался доказать, что у него всё ещё ветер в голове. Правдивей было бы ему применить этот фразеологизм к самому себе. Поскольку, когда дело касалось любви, мудрости в голове не хватало как раз Симону. Едва он замечал на горизонте свободный объект для интимного интереса, на его чердаке начинался ужасный сквозняк, и Мартен избавлялся от нотаций своего легко влюбчивого брательника не меньше, чем на неделю.       Но после той прогулки у озера, Симон заболел. Так, что не мог подняться с постели. Всей семье приходилось за ним ухаживать, варить бульон и всё такое. Потом брат ещё целый месяц лежал пластом в городской больнице. Ровно до тех пор пока его не навестила новая симпатичная медсестра. Тогда то произошло чудо — Симон воспрял духом. У него даже появилось топливо на переваривание больничных обедов и ужинов из трёх блюд. А когда она задерживалась в палате, его бодрости хватало и на эрекцию.       Внезапно прицепившееся к личным переживаниям воспоминание о родне вернуло мысли Мартена в родительский дом, тормоша муки совести.       — Антон. Я не взял телефон. Напиши Симону, чтобы они не обзванивали морги. Я жив. Пусть успокоит родителей. Элен поймет всё сама.       — Повезло тебе с ней.       Шипулин улыбнулся ему с нежной ревностью. Он долгое время боялся знакомства с подругой француза. Думал, оно станет таким же отвратительно неуместным, как очная ставка Мартена с Луизой. Напрасно. По тому с какой теплотой Элен приобняла и чмокнула его в щёку при первой встрече, стало до приятного ясно, что он понят и принят.       — Тот, кто дорог Мартену, будет дорог и мне. — Сказала она и малышка Манон, сидящая у неё на руках, заулыбалась Антону столь же искренне, как её мама.       — А я много раз говорил тебе: Элен потрясающая женщина, которая, как никто другой, меня понимает. Она мой лучший и самый надежный друг. Мы ещё подростками были честны друг с другом и полюбовно решили, что между нами никогда не будет секретов, обид и претензий. Поэтому быстро нашли подход друг к другу в быту и постели.       — Рядом с твоей честностью и благородством я чувствую себя полным ничтожеством.       — Твоё глупое самоедство, Шипулин, не знает границ. Ты написал брату?       — Да.       Вооружившись телефоном, Антон исполнил просьбу Мартена, заодно черкнув и законной пассии: «Как дела? Извини, улетел не попрощавшись. Маякни, когда освободишься».       Луиза никогда не отвечала на его сообщения сразу – была слишком занята собой. Своими делами. Своей прекрасной внешностью и красочными постами, согласно которым семейная жизнь четы Шипулиных была ладной и складной. Красивой ложью. Ведь они не любили, изменяли, терпели, изображали. И только.       Увы, вернуться в прошлое и освободить от этой фальши их будущее было уже нельзя. И винить за то Антон мог только себя. До встречи с Луизой все его мысли занимал исключительно биатлон, коллеги-единомышленники и вместе проведенные веселые вечера и денечки. Минуты разборок с соперниками, неуклюжих падений на трассе, взаимных промахов, увлекательных игр в догоняшки на глазах сотен болельщиков, совместных финишей, общих побед и подстегивающих поражений даровали Антону несгораемый заряд счастья. Возвращаясь домой, он буквально светился им и без зазора делился своими восторгами. В том числе относящимися к крутому, как Эверест, французу. И надо же было отцу с матерью именно в один из таких разговоров завести речь о девушках. Дать понять, что Антону следует сделать достойной из них предложение, а дальше, разумеется, подумать о внуках.       Повторять не пришлось. Примерный сын уважил предков, пообещав жениться в скором времени, чтобы родить сына и дочку. Он быстро нашёл успешную женщину, с которой легче всего было создать идеальный фасад состоявшегося мужчины. Сделал всё в лучшем виде, самоотверженно вжившись в роль образцового папаши семейства. А дальше всё закрутилось само собой. Публичность и необходимость держать марку добропорядочного и законопослушного человека год за годом плели вокруг многих его знакомых невидимый кокон. Они задыхались и чахли в нём, планомерно превращаясь в безжизненную окаменелость, не имеющую способности иметь свои личные желания и собственные приоритеты. Антона ждала бы та же самая участь. Вечный плен образцово-показательного супружеского рая. Если бы не Фуркад.       Мартен то и дело разрывал его гнетущую оболочку, заставляя делать глотки свежего воздуха, любоваться яркими красками свободного мира и мечтать о светлом будущем. Залпы их перепалок и вспышки приватных контактов врывались в жизнь Шипулина цветным фейерверком. Купаясь в палитре самых разных переживаний, которыми его бесконечно снабжал француз, он тонко чувствовал особенный вкус своей частной жизни и видел в ней смысл. А теперь пришло время им поменяться местами. Антон должен был дать Мартену пинка под зад, чтобы тот вспомнил о своих особенных по отношению к другой заднице чувствах.       — Я сильно скучаю, Марти. По спортивным гостиницам, лыжным трассам, своей винтовке. Но больше всего по тебе.       Последний раз они виделись полгода назад. Французский олимпионик Мартен Фуркад и начинающий российский депутат Антон Владимирович Шипулин вырвали из своих жизней всего один день, чтобы побыть вдвоём, впервые после ухода российской надежды из биатлона. Утро в Москве и ночь в Париже — таков был их план.       Фуркад любил прилетать в Россию. В англоязычной Европе он волей-неволей прислушивался к словам окружающих, погружался в их разговоры, проникался чужими проблемами и вспоминал про свои. Начинал сравнивать, думать, анализировать. Короче, себя накручивать. Русских же он не понимал. Их слова, заботы и мнения Мартена не трогали, не беспокоили, не бередили душу. Поток ненужной ему информации проходил мимо. Был лёгким ненавязчивым фоном, насыщенным эмоциями, которые можно было трактовать не буквально, а на свое усмотрение. Домысливая, предполагая, иногда фантазируя.       Мартену было интересно угадывать чувства загадочных русских людей по их жестам, взглядам, мимике и другим мелочам. Интересуясь уникальным русским народом, их нравами, культурой общения и поведения, он переставал терзать внутренними вопросами и поисками ответов на них самого себя. Что могло быть лучше? Лишь когда речь заходила о Шипулине, непонятки, возникающие из-за разницы их родных языков, начинали его напрягать. Ты не понимаешь его — он не понимает тебя. Хуже и быть и не может!        — Ты уже был в Москве, Сочи и Питере. И должен обязательно найти время, чтобы прилететь к нам! — предъявил тогда своё русское гостеприимство Антон по пути в аэропорт.       — К вам на базу в Тюмень? Примчусь сразу после сезона. Давно хочу обкатать на ваших трассах свои новые лыжероллеры! — От взволнованности и нетерпения, Мартен начал конвульсивно сгибать и разгибать колени, как будто хотел начать бег незамедлительно. — Спасибо за приглашение. Жду не дождусь лета!       Ждать оставалось недолго, ведь за окном было начало весны. Шипулин, к слову, не любил это время года с начала эпохи Мартена Фуркада. В тот год, когда француз выиграл свой первый глобус, кто-то из Тошиных злопыхателей сочинил на известный мотив песенку, которая аукалась ему год от года. Всего две строчки: «Запахло весной – сезону отбой. У Мартена Большой. Шипулин — отстой!». Та весенняя установка работала без сбоя и расцвету спортивной карьеры Антона, естественно, не способствовала.       — Не в Тюмень. Не тренироваться, Мартен. А к нам в гости. В Екатеринбург.       — Ах, вот оно что! — Мартен скрестил ноги и прохладненько улыбнулся.       — Не хмурься. Луиза всегда рада, когда я приглашаю домой друзей.       Луиза! Давно уже не имело смысла убеждать Фуркада, что Антон не любил жену. Он сам понимал это по его словам о ней и глазам. И всё же при звучании её имени, пламя дичайшей ревности облизывало его кишки.       — Луиза Шипулина. — Представилась та, когда Антону взбрело в голову познакомить фифу, что женила его на себе, с Фуркадами.       Она первая вежливо позвала Симона («Вместе с братом, разумеется!» — было произнесено ей вскользь) к ним в гости в этот сложнопроизносимый город России. Принимать приглашение Мартен, конечно, не собирался. Что ему было делать у них в гостях? Пить чай? Поменяйся они с Луизой местами, он бы вскипятил чайник мочи с кардамоном, положил в её чашку крысиного яда и насыпал битого стекла, вместо сахара. И гарантий, что она не сделает то же самое для него, не было.       Хотя мадам Шипулина обещала накормить их своим фирменным пирогом с селёдкой, показать институтский диплом Антона и озвучивала другие весомые поводы, Мартен заинтересовался только одним.       — Если ты этого хочешь, Антон, я прилечу. И возьму тебя на вашем супружеском ложе. Вот тогда она узнает, каким я бываю для тебя другом.       — Как ты можешь…       — По-всякому. Как ты хочешь сегодня?       — Узнаешь. Не торопись.       Через шесть с половиной часов заезженный биатлонист и новопомазанный единоросс были в Париже. Шипулин увидел Сену, а вдали Нотр-дам, точь-в-точь как на открытках, которые ему много раз присылал Мартен. Широкая чёрная река, поблёскивающая в свете фонарей, отражала перевернутые скульптуры и здания набережной, мимо которых француз прохаживался, возвращаясь во Францию после каждого биатлонного сезона в течение нескольких лет. С одной мыслью – о нём. Его немая тоска была хуже слез, и глубже, чем боль. Это была горькая безнадежность. Он днём и ночью думал о мужчине из далекой страны, с которым у него не могло быть будущего, ни настоящего. Ни единого шанса на ответное чувство.       Мартен был обречён. Обречён бесцельно бродить по этим улицам в одиночестве, бросая отчаянные взгляды на дома и статуи. А достопримечательности Парижа впитывали в себя и хранили его страдания до того дня. Потому что Фуркад вдруг вновь почувствовал неуталенные муки любви и уныние, едва глянув на них. Антон находился так близко, как он когда-то мог лишь мечтать, но поскудная мысль, что они никогда не смогут быть вместе, снова обрамила его чувства траурной каймою.       Они добрались до квартиры в Маре, которую Мартен и Симон совместно купили после Ванкувера. Для младшего она стала уголком уединения и разгрузки. Старший же ценил её как место анонимных свиданий.       — У вас здесь пожрать что-нибудь есть? — с порога заинтересовался Антон.       — Боюсь, ничего. Мы тут бываем редко, нет смысла забивать холодильник. Но не проблема. Можем отправиться вместе на гастрономический шоппинг или заказать доставку из ресторана французской кухни.       — Ну уж, нет. Не стану я есть ваши лягушкины лапки. У меня деликатный желудок.       — Как же. Вы, русские, способны хлестать водку стаканами и переваривать камни.       — А чем питаешься ты?       Шипулин приступил к ревизии кухни. С началом депутатской работы ненасытность стала его новым хобби. Еда шла навстречу. На кухонном острове, где, казалось бы, давно не было ничего, кроме пыли, ему удалось отыскать корку багета. Он склевал её, как воробей, до последней крошки и сделал такое лицо, словно получил несравненное удовольствие.       Мартен отставать от него не хотел. Схватил Шипулина сзади, прижал к себе и нежно поцеловал в выступающий позвонок. Но Антон из его рук вывернулся. Словно какая-то высшая сила сподвигала его быть исключительно недоступным, как и несколько лет назад.       — Что такое? Я хочу тебя. И не могу больше ждать.       — А я заниматься этим с тобой не хочу. — Встал в позу Шипулин, дразня и заигрывая.       Нервы Фуркада неприятно завибрировали. Наблюдать, как Антон сопротивляется близости, ему нравилось на протяжении начальных лет их знакомства. Но потом поезд с его выдержкой и самообладанием безвозвратно ушёл. Да и Антону уклоняться от секса в настоящее время не было никакого резона.       — Тебе же хуже. Возьму силой, поперёк желания и кровати.       — Сначала поймай!       Несмотря на поздний час и свой возраст, Шипулин начал дурачиться. Бегать по квартире, увертываться от рук Мартена и никак не мог остановиться.       Фуркад грубо поймал его за шлевки джинс у стола, разнял их молнию и нырнул под резинку трусов петярней. Антон притворно оскорбился, но не попытался удержать наглую руку. Позволил ложному насильнику уткнуться лбом в свой лоб, ублажаясь тем, как тот шевелит и чуть потягивает пальцами волоски на его мошонке. Прежде чем Мартен ухватил её всей ладонью и нежно-пренежно размял, Антона бросило в жар. Член начал твердеть и подрагивать, а ноги подкашивались и раздвигались сами собой. Обманывать Фуркада своим нежеланием вкусить его ласк у него никогда не выходило.       Вторая рука француза уже блуждала по покрывшемуся мурашками телу своей сексуальной псевдо-жертвы, не зная на чём остановиться. Мимолетно погладив лобок, перебралась вверх по ребрам и мягко ущипнула сосок. Огладила бицепс, покорябала ногтями лопатку, сползла на ту часть спины, что граничила с ягодицами.       Шипулину захотелось ответить чем-нибудь остро необычайным. Отсосать каждый палец ступни, помассировать возбужденным членом Мартену голову, тыкнуться им в подмышку. Но он лишь оттянул ворот свитера и, разорвав их лобовой контакт, прошёлся слюнявым языком вдоль ключицы, приткнулся губами к шее и размазал поцелуй до мочки уха, в то время как тот жадно облапал ему поясницу и тискал яйца без остановки. Пока Антон сам не вынул руку из своего белья.       — Исскучался без меня, да? — Он мокро поцеловал её кисть, заглядывая Мартену в глаза.       Бесстыдно насмехался над этикетом в обществе француза, зная наперед, что не будет наказан за преступление против приличий.       — Только и делал, что скучал. Твой депутатский тайм-брейк — спасение для меня. Бальзам на мои мозоли.       — Мне с непривычки трудно совмещать долг перед тобой и избирательным округом, но я втянусь, обещаю. И отработаю всё, что тебе задолжал. Начну прямо сейчас, позволишь?       Признавая свою вину, Антон нарочитым слащаво-манерным способом осел на колени, переигрывая больше обычного. За ним к полу опустились и брюки Мартена. Бесштанный он остался стоять у пустого стола, чтобы понаблюдать, как потерявший стыд русский горячо дышит на его член, причмокивает и довольно сопит.       — Кончай этот фуршет. Пошли на кровать.       Когда сдавшийся лидер мирового зачёта потянул когда-то бывшего вторым номером на себя, член француза уже расцвёл перед ними во всей красе и пах презервативом. Шипулин вульгарно повилял над ним задом. Прекрасно знал, как долго Фуркад ждал их встречи и как страстно желал быть у него внутри, но не форсировал сей момент. Он сам бы отрезал, если мог, член Мартена и оставил в себе на время разлуки. Однако оттягивать проникновенный миг, прямо как в первый раз, было до боли сладко.       Терпеть так, как делал это до их первого раза, Фуркад больше не мог. Насадил одним нетерпеливым рывком до предела, так что холёная неприступность Антона чуть ли не затрещала по швам. Он закусил губы, тихо рыча, но простил акт обещанного грубого произвола. Упираясь руками в часто дышащую грудь, стал подбадривать удовлетворенными стонами, вынуждая взять тот самый нечеловеческий темп, который Мартен сам навязывал в качестве подарков каждый день их совместных рождественских каникул.       Добившись своего с семенным лишком, русский скатился с француза, а тот остался лежать на онемевшей спине. Кончил в резинку, и оставшихся в его выхолощенных мышцах сил хватило только на то, чтобы стянуть её с члена и наконец раскинуть в стороны обессилившие руки, что сжимая поддерживали и направляли бедра Шипулина будто целую вечность.       Но тому всё еще было мало! Не желая расставаться с ними, Антон подложил одну руку Мартена под свою голову, опустился щекой на ладонь и уткнулся носом в запястье, свернувшись под боком колечком. Все его конечности и другие части тела сладко ныли от любви, которую они убедительно доказывали друг другу хренову кучу времени. Фуркад же испытал от любвиобельности Шипулина скорее характерное для спортивных спаррингов чувство полной измождённости. Первый в новом году страстный поединок их тел состоялся, а сезон был в самом разгаре. Только это одно не давало ему поддаться желанию сдохнуть прямо здесь и сейчас. Он устал. Сдулся. На любимой дистанции! Стыдоба.       Остыв и отдышавшись, Антон коснулся носом основания большого пальца его руки. Провёл им линию до кончика ногтя и, поддавшись некотролируемому порыву, целиком вобрал палец в рот. Пососал, слегка прикусил, вынул и возбуждённо хихикнул. Поднявшись, попытался устроиться на любимом повторно, однако у него ничего не вышло. Мартен уснул.       А утром Антон улетел. К своей законной манде-жене и маячевшему впереди мандату. Им предстояло провести порознь ещё несколько недель. Вот только, проснувшись в гордом одиночестве, француз решил, что не хочет так жить. В режиме томительного ожидания, жёстко сменяющегося на секс нон-стопом в строго определенные часы. И бесконечных скитаниях. Москва-Париж. Париж-Москва. Семья-Антон. Антон-семья. Он сильно устал. Потратил только на один эпизод этого экшна весь стратегический запас своих жизненных сил. Так нельзя. Следовало сохранить их оставшиеся резервы, чтобы дотянуть до конца сезона и закончить его хотя бы в десятке рейтинга, а не на текущем двенадцатом месте!       Мартен плохо помнил, как именно сообщил об этом Антону. Говорить о разрыве оказалось одинаково сложно, что на своём, что на чужом языке. Наверное, он сказал что-то банальное. Нам нужно расстаться. Так будет лучше. Не звони мне больше, всё кончено. Дело не в тебе. Пожалуй, выбор слов не был особо важен. Главное, что до Шипулина дошла суть. Для их истории любви настал грёбаный Армагеддец. Так в минуту слабости посчитали его физическое переутомление и эмоциональное истощение.       С того дня Мартен в Парижской квартире не появлялся. Было бы интересно узнать, часто ли Симон приводит туда любовниц теперь, став отцом. Надо расспросить его завтра! — наметил он, намереваясь провести время до утра так, чтобы и самому было о чём рассказать брату.       Отель, до вывески которого Фуркаду не было дела, стоял на одной из оживлённых улиц. С парковкой ожидаемо возникли проблемы. Выйти близко не удалось.       — Добрый вечер, месье. — Поздоровался Мартен, стирая капли дождя с подбородка воротником влажной рубашки. — Комнату с одной кроватью, пожалуйста.       Служащий несколько раз прошёлся по мокрому французу, а затем по своим бумагам изучающим взглядом. Будто соотносил его внешность с неким, имеющимся у него списком примет. Сдержанно улыбнулся. Так, будто вместе с одеждой и волосами Фуркад подмочил свою репутацию. И радостно сообщил:       — Ваш номер 324.       — Я оплачу. — Как пригласившая сторона, взял на себя обязательство русский.        Наконец, они оказались вдвоем. В тишине и темноте, если не брать в расчёт бледного света зданий, уличных фонарей и бесконечного стука дождя о карниз. Не сговариваясь прошли по ковру к окну, взглянув вниз на город. Облитые небесной водой и неоном машины медленно двигались по асфальту, дружно притормаживая на сфетофорах. По тратуару в разные стороны от перекрестка плыли потоки разноцветных зонтов. Французский городок жил своей жизнью, а Мартен и Антон пытались понять, как им быть дальше.       Большую часть пространства вокруг занимала кровать. Неприлично широкая, застланная чёрным сатиновым покрывалом. Гладким, словно вода. От его вида по телу француза легкой волной пробежали возбуждение и азарт. А мочевой пузырь потяжелел, будто его переполнила поглощенная телом вода. Он невольно обернулся на дверь уборной. Потребность пристроиться к унитазу до таза Шипулина мелькнула, но тут же пропала.       Взглянув на него, Мартен не увидел ни следа, ни отблеска собственного эротического задора. Антон выглядел измотанным и болезненно бледным. Лицо в полутьме казалось безжизненным, глаза тонули в тени тяжёлых век, между бровей пролегли морщинки.       — Ты изменился, Антон.       — Чушь. Прекрати это повторять. Я не стал кем-то другим. И до сих пор остаюсь собой. Да, теперь я не спортсмен, не чемпион. Но я не вижу в этом проблемы. Всё дело в том, что в роли обычного человека я видимо слишком прост для тебя? Быть может, ты и любил не меня самого, а всего лишь свой любимый спорт во мне? А?       — Вовсе не так. Вечно ты всё вывернешь наизнанку.       — Тогда может быть ты объяснишь мне, какого хрена ты выкинул фортель с расставанием? Потому как я все ещё ничего не понял.       — Позже. Я всё ещё не могу подобрать слов и набраться духу.       — Что ж, тогда послушай меня. На чём я остановился? Ах, да! Я очень скучал. Скучал до боли. — Шипулин не отрицал очевидного и добавил приватный намёк, которые всегда были по вкусу французу. — Старательно и чрезмерно часто.       — Хотелось бы мне видеть тебя при этом. Сможешь воспроизвести для меня эту картину? Я с удовольствием посмотрю.       Поймав подходящий настрой, он готов был узреть процесс самоублажения экс-любовника. Без промедлений представил, как Антон берется за член и приступает к красивой уверенной мастурбации. Но тот лишь осторожно прикоснулся плечом к плечу, повторяя одно и то же:       — Я скучаю по тебе. Слишком скучаю, Мартен. Никогда ни по кому так не скучал. Мне плохо без тебя. Я постоянно думаю о тебе, вспоминаю нас. Это сводит с ума.       Он говорил неспешно, чтобы голос не сильно дрожал. Мартен прервал эту пытку. Не утруждаясь необходимостью разогреться, буквально вырвал член из его штанов своей холодной сырой рукой. И вместе с ним содрогнулся от членопожатия, как от небольшого удара током.       — Я ждал! — Глаза Антона сверкнули. — Верил, что и ты тоже не выдержишь нашей разлуки долго. Позвонишь, приедешь, напишешь. Но ты ничего не сделал.       — Я старался тебя забыть. Всеми известными способами.       Он взял в свободную руку ладонь Антона, переплел их пальцы и потёр совместным «крабом» свой пах. Отчего забитое и забытое под слоем обидок да непоняток желание вновь начало в нём оживать.       — Какими? Доступными мужиками и неординарными позами?       — Твоё мнение обо мне не меняется, да? Думаешь, я бы прибегнул к этому в первую очередь? Или ты сам поступал так?       — Нет. Я ни с кем не спал.       — Я тоже. У меня не было никого после тебя.       — Тогда ладно.        Антон расслабился и возбудился одновременно. Решительно стянул с Мартена штаны одной левой. Тот не возражал. Более того, помычал благодарно, укладывая свой освобожденный орган поверх члена Антона, продолжая сжимать их теперь уже враз.       — Рассказать тебе, что я думаю? Тебя напугало то, как просто я отказался от всего, что много лет было моей неотъемлемой частью. Как легко изменил своё отношение к политике и депутатству на прямо противоположное. Запросто начал новую жизнь вдали от тебя. Тогда ты подумал, что всё потеряно, да? Дай сюда!       Мартен начал стискивать пальцы слишком уж грубо. Поэтому Антон перехватил у него их тянущиеся друг к другу члены.       — Когда ты станешь ненужным, лишним в моей судьбе, и я играючи оставлю тебя в прошлом — дело времени. Тебе так видится, я же прав? А порвать наши отношения показалось исходом намного лучшим, чем мучиться ожиданием. Ты трус и капитулянт, Марти. Хоть и строишь из себя почётного члена французского ордена кавалеров без страха и упрёка. Обожаю тебя за это.       Антон выпустил их. Член Мартена тут же уткнулся ему в пупок, а тот, что принадлежал самому загнулся, намереваясь скорей оказаться промеж чужих ног.       — Только за это?       — Не только. Еще за твою высокомерность, заносчивость, беспардонность, язвительность, дерзость. — Антон загнул пальцы одной руки за спиной Фуркада, приткнув кулак к его лопатке. — Также за надменность, манерность, принципиальность и эгоистичность. За капризы и вредность. — Пальцы кончились ранее, чем подсчёт. — За твою замороченность, занудство, все твои ужимки, ухмылки и колкости. И, конечно, за маниакальную жажду побед.       Мартену захотелось его задушить. Он непроизвольно обхватил горло Антона ладонью. Но лишь помассировал подушечкой большого пальца кадык, ощущая интенсивную пульсацию в шее четырьмя остальными.       — А ты? — Зашептал Антон. — За какие мои уникальные качества ты готов простить мне все чудовищные ошибки?       — Сам не знаю. Возможно, уже только за то, что ты есть и сейчас здесь.       Сам Мартен был тут просто потому, что это Антон. Его Антон. Большая, настоящая, единственная любовь. Он забыл об этом от страха его потерять и был благодарен за напоминание.       — Получается, самое важное мы выяснили. Остальное сможем обсудить позже. А ближайшие полчаса предлагаю обойтись без слов. Ты согласен со мной?       — Без лишних слов. Мне нравится.       Далее их общение свелось к разговору на языке, которым в совершенстве владели оба. Беззвучным вопросам и страстным ответам. Они не изощрались, не пытались поиметь друг друга физически или морально, просто слились. Без недомолвок и без преград. Правда, Мартен был слишком доволен тем, что они оба хранили верность с томительным воздержанием, и явно переборщил с этим. А потому долго продержаться не смог и, едва опробовав шелковистость простыней, спустил на них свой скороспелый сок. Пережив весь последний час их воссоединения с самого начала за полминуты оргазма. Антон пришёл от этого в негодование и взялся за него сам. Зажал между ног, как бутылку вина, и ввинтил свой штопор.       И вдруг, ни с того ни с сего, Мартен стал вещать о причинах своего эгоистического решения и собственных переживаниях по поводу прожитых без него месяцах. Сперва бессвязно, потом яснее, отчетливее и определеннее. Антон трахал его, а Фуркад выливал всё, что было закупорено долгое время внутри, а член любимого русского чпокнул и откупорил.       Его милый бред длился смертельно долго. Всё, что настрадавшийся француз излагал, звучало весомо и трогательно, но Шипулину стало смешно слушать излияния о высоких материях во время своих приземлённых телодвижений.       — Чему ты смеешься, Шипулин!? — оскорбленно вопросил Мартен, когда развеселившийся Антон рассмеялся ему в лицо, — Я тебе говорил, что ты дурачок?       — О, да-да! — Антон порочно ему улыбнулся. — Типичный русский дуралей.       Среди саркастических пассажей Фуркада, обличающих оттягощенную наследственность русских, Шипулин с самого первого дня видел прозрачные намеки на то, что он ему симпатичен.       — Ты невыносимый дурак! — В сотый раз кинул ему комплимент Фуркад, отстранившись от губ.       — Не обижайся, ладно? — Поняв свою оплошность, Шипулин перестал улыбаться.       — На дураков не обижаются.       Ничего между ними не изменилось. И губы всё же слились в долгом и безудержном проявлении чувств. А после поцелуя Фуркаду приспичило закончить свой спич, прерванный дурацким смехом Шипулина, поскольку это было для него неотступно важным. Мартен остановил подвижки Антона, проскулив «пусти», высвободился из его объятий и с непоколебимой уверенностью сказал:       — Я люблю тебя.       Шипулин зажал свой временно отстранённый от дела и разрывающийся от потребности его продолжить член в кулак. Осознание в таком состоянии произошло не быстро.       Верно ли Мартен поступал, не говоря этих слов ни год, ни три года назад? Временил, ждал лучших времен. Наверное, да. Ведь тогда он был к ним не готов. Как и Антон. Но разве вообще возможно как-либо подготовить себя к любви? Едва ли. Она всегда заставала врасплох. Быть может, Мартен поступал правильно, откладывая своё признание в долгий ящик потому, что до этого считал своё чувство неуверенным, колеблющимся, опрометчивым и нестабильным для качественного признания? Опять же, сказать о том, что сейчас оно, наконец-таки, обрело окончательную форму и подходящий вид для подачи, было нельзя. Так что вряд ли верный день для признания когда-то настал бы. Выжидать благоприятного момента для того, чтобы сказать любимому человеку «люблю», возможно, было самым глупым человеческим ожиданием.       Зря или нет Мартен ждал этого часа, чтобы открыться, не знал никто, даже Антон. Сначала Шипулин вообще не имел права допускать в свою голову таких мыслей. Ни признаться, что влюблен в отвратительного француза, ни думать о любых возможных проявлениях этой мерзкой влюблённости, ему было не дозволительно. Поэтому он ловко строил из себя Иванушку-дурачка, не понимающего чего от него хочет Фуркад и на что он вообще намекает своим постоянным вниманием. Время шло, и Антон не мог не замечать, как вместо неприкрытой заинтересованности в обладании его телом, во взглядах Мартена начало появляться нечто иное, более весомое и сильное к нему чувство. Оно вселяло уверенность и надежность где-то на подсознательном уровне, благодаря чему Антон постепенно шагал Фуркаду навстречу, скидывая с себя сбрую вековых табу и цепи морали. Он был далек от мысли, чтобы признать тягу к мужчинам, но стал согласен отдать анальную душу тому единственному, кто его не просто хочет, а именно любит, и тому, кого также полюбил он сам. И чем полнее Антон убеждался в том, что Мартен тот самый, тем чаще раскрепощал собственные желания и строил свои планы на их любовь. Пора было обсудить их с Мартеном теперь или гораздо раньше? Антон не знал. Хорошо, что жизнь не имела свойство так сильно тупить. Решала всё за них и вершила их судьбы, действуя, без сомнений, в самое нужное время.       — Тош, ты слышишь? Я люблю тебя.       Мартен повторился, выговаривая каждую буковку предельно отчетливо, опасаясь, что неправильно произнес что-то, хотя в своё время много учился и репетировал. Но Антон понял его и с первого раза. Просто от звучания известного сочетания русских слов, произнесенных с самым неподражаемым в этом мире акцентом, очень разволновался.       Их ежедневные препирательства были красноречивей любых признаний. И Мартен до этого дня не видел необходимости заявлять напрямую о своих чувствах. Хотя мог сделать это несколько раз. На разных языках. Но не стал. Выдай он признание на инглише, оно прозвучало бы просто констатацией факта, как данность в итоговом протоколе. На родном французском вышло бы громким и чувственным. Гарантирующим полноту его ощущения и понимания своего чувства. Но для этого ещё будет шанс. А теперь волнующие слова вырвались сами собой. На русском, который дурашка-Антошка понимал лучше всего.       — Я люблю тебя. — В третий раз, как «аминь», повторил француз.       Шипулин подумал, что с такой частотой Фуркад не признавался в любви ещё никому. Пожалуй, даже зеркальному отражению его привыкшей к самовосхвалению физиономии испытывать такого не приходилось. Он был так ошарашён сим новым знанием, что с выражения его лица без труда можно было считать, что он дурак. Счастливый дурак.       Должно быть, из-за этого Мартен тоже стал хохотать. Громко, заразительно, с истерическими подвизгами. Антон подхватил. Вместе они смеялись до одурения и наступления полночи. Обсуждали свои сложные отношения, вспоминали всякие смешные интимности и честили друг друга последними словами за произошедший разрыв.       Часы француза выбили четыре нуля, когда Антон вдруг вспомнил о своём телефоне. В Екатеринбурге в сей час было три ночи, но в нём обнаружились десятки недавних пропущенных от Луизы.       — Плохая идея перезванивать женщине в такое время. — Предупредил Мартен.       — А вдруг что-то случилось? — Распереживался Антон.       Однако он ошибся, а Мартен оказался прав. Перезванивать было дурной затеей. Как оказалось, супруга названивала Шипулину лишь потому, что он сам попросил дать о себе знать в крайнем для неё сообщении. Луиза набирала номер Антона снова и снова, не смыкая глаз, но стоило ей задремать, как тот таки соизволил выйти на связь! Красавица была взбешена его звонком до состояния чудища и спустила на своего неблаговерного мужа всех екатеринбургских собак.       Сильно раздраженный Антон стал расхаживать мимо кровати туда-сюда, гневно бурча и потрясывая кулаком с зажатым в нём телефоном. Мартен попытался ему посочувствовать, погневаться на Луизу с ним вместе, но гипнотические перемещения любимого, похожие на движение маятника старинных часов, напротив, ввели его в омороченное спокойное состояние, отрешенное от всех обыденных семейно-бытовых передряг.       Видеть Антона и чувствовать тепло от его тела в общей постели было невероятно приятно и правильно. Он был здесь. Так близко. С ним рядом. Там, где ему и место. И так должно было быть всегда. Ни Конец Карьеры, ни Конец Света не смогут помешать им. Они вместе и никуда друг от друга не денутся. В этот миг Мартен верил в них и их будущее. Как и в то, что надерёт в новом сезоне задницы всем русским биатлонистам!