По воспоминаниям Турции...

      Волшебная сладко-жаркая Анталия, такая любимая для России, где давно уже не слышны многочисленные голоса обитателей этого замечательного места, где полумесяц ласково поглядывает на всех свысока, где первые звезды занимают небосвод и начинают свои ночные волшебные танцы. В доме Турции всегда витает чарующий аромат кофе и сладких-сладких фруктов. Точно такой же сладкой была горячая кожа Аднана, который сейчас с затуманенными глазами млел под Россией. Он задыхался, пока русский нещадно медленно покрывал поцелуями его шею, и, словно утопающий в попытках спастись, хватался за его шею, прижимая ближе к себе.       Странные ощущения, непривычно быть покорным. Они оба слишком горды, и сложно сказать, кто же из них вырвет лидерство. Но сейчас это неважно. Ведь в этот момент так хотелось покориться, чувствовать себя нужным и любимым. Он слишком долго этого ждал.       Россия избавился от последних ненужных элементов одежды и, выпрямившись, устроился у Турции между ног, которые тут же обхватили его бедра, прижимая ближе. Он восхищенно выдохнул от раскрывшегося вида под ним: еще когда-то его, так называемый, враг, сейчас лежит под ним, весь обнаженный и смущенно отворачивает свое покрасневшее лицо. Его руки судорожно обхватили подушку над головой, что позволяет русскому еще лучше рассмотреть его красивое, крепкое тело. От приступа умиления и нежности он тут же согнулся над турком и принялся покрывать его грудь мягкими поцелуями, чуть посасывая попутно кожу в некоторых местах. Первый тихий стон сорвался с губ Садыка, заставив Россию расплыться в улыбке.       Он вновь поднялся к лицу Аднана и завлек его в опьяняющий поцелуй. Слишком жарко. Турция крепче прижал его к себе за шею в невозможности слиться воедино и чувствуя, как возбуждение постепенно убивает их обоих изнутри. — Россия… — он неловко посмотрел в его глаза, как только они оторвались друг от друга, — давай ты снизу. — Турция остановился на прерывистый вдох, как только почувствовал, что рука русского погладила его по возбужденному, чувствительному месту, и, зажмурившись, тихо добавил, — пожалуйста… Брагинский ласково усмехнулся и второй рукой убрал со лба турка мокрые волосы. — Ты боишься? Лицо Аднана вдруг стало по-детски серьезным — так не подходило оно к ситуации, в которой они очутились. Он покраснел еще сильнее. — Нет. — Ты боишься… — русский мягко улыбнулся и навис над ним, прижавшись к его лбу своим. — Я могу, ради тебя, быть снизу. Но я не хочу, чтобы тебе было страшно. — Россия ласково прикоснулся губами щеки чуть дрожащего Турции, из-за чего тот зажмурился. — Именно поэтому, я и собираюсь побороть твои страхи, Садык. — Но я не-… — Россия провел кончиками пальцев по его щеке, и этот жест был настолько умиротворительным, что Турция выдохнул, вновь закрывая глаза. — Пожалуйста. — шепот Брагинского раздался над самым ухом, где вскоре тот оставил свой очередной поцелуй. — Просто позволь мне быть с тобой бережным.       Турция все же сдался в руки коварного русского. Коварного, ведь тот имел способность уговаривать Садыка, пожалуй, почти в любых ситуациях. Даже в таких деликатных. Удивительно, что за весь этот процесс, он ни разу не ощутил в себе чувства униженности — лишь ту самую осторожность, описываемую щебечущим голосом России на ухо и пылкую, нежную любовь, на которую был способен лишь он, если правильно раскрыть его сердце. Впрочем, Турция прекрасно с этим справился, и потому сейчас он плавился под Иваном от его умелых россыпей поцелуев.       Россия полулежал, облокотившись на локоть, непозволительно близко. Наконец Аднан мог прикоснуться к этому желанному, прекрасно сложенному, красивому для него телу, ведь русский много раз говорил, что он слегка располнел, но Садыку абсолютно безразлично - Россия до одури нравится ему любым. Рука неловко скользнула по талии Брагинского, и, не встретив сопротивления, сжала кожу, вызвав у русского судорожный вздох. А после Турция переместил ее на грудь, дрожа всем телом от переполняющих чувств и эмоций. Лицо России так близко, что он чувствует его горячее дыхание на своих губах. Вновь и вновь хотелось безумно целовать его до умопомрачения, и в голове было так пусто лишь от одного взгляда двух аметистов, которые так и гипнотизировали. Эти двое словно потерявшиеся в пустыне люди, наконец-то нашедшие оазис, и все не могут напиться живительной, долгожданной воды.       Рука России легла на напряженный живот, спускаясь все ниже. И, наконец, достигнув цели, сжала истекающий от нетерпения смазкой орган. Турция судорожно выдохнул, откидываясь на подушки. Он переместил свои руки на шею Ивана и вновь обхватил ее, ближе прижимая к себе. Брагинскому пришлось почти полностью лечь на него. Пускай было и не очень удобно, тем не менее, им обоим сложившиеся обстоятельства сейчас слишком нравились. Потому они совершенно не обращали внимание на что-либо помимо них самих. Турция поддался в руку России, приглушенно застонав, чем вызвал у последнего легкую улыбку. — Нетерпеливый… — шепот горячо прошелся по губам, пока Аднан вновь не почувствовал мягкое прикосновение умопомрачительного поцелуя. — Seni seviyorum…* — с придыханием от нахлынувших чувств прошептал Садык на родном языке, оторвавшись от любимых губ. В голове было пусто и потому он совсем забыл, что русский может и не понять его. Но Россия улыбнулся, попутно покрывая поцелуями шею податливого турка, который продолжал что-то забвенно мурлыкать на своем мелодичном языке. — Знаю. И я тебя.       Впрочем, слова сейчас совсем им были не нужны. От нетерпения и ужасного возбуждения Россия прижался своим пахом между ног Турции и принялся потираться, попутно двигая рукой по его члену. Не хотелось никуда торопиться. Хотелось смаковать каждую секунду, ощущать ее всеми частичками тела и отдаваться полностью. Но ни один, ни второй не могли более сдерживаться от переполняющих чувств.       После недолгих прелюдий и подготовки, русский вновь пристроился к Турции и тяжело выдохнул. Он заботливо погладил его, проведя рукой по голени к колену, и так от колена до бедра, расположив свою руку наконец на талии и сжав ее. — Я не причиню тебе вреда, но ты ведь знаешь, что будет поначалу неприятно. — Россия и сам не понимал, к чему говорит все эти нежные глупости. Они оба взрослые мужчины, в бывшем великие империи, повидавшие немало жестокостей и развата. Но отчего-то все же хотелось быть, именно с Турцией, мягким, хотелось нежно прошептать в самые губы, что все будет хорошо. Хотелось погладить по спине, тем самым расслабляя, и наблюдать за тем, как напряженные складки на лбу разглаживаются.       Миг и он уже внутри. Турция закусил нижнюю губу, жалобно и тихо заскулив. Пальцы напряженно вцепились в плечи русского, инстинктивно, давая понять, что ему нужно время. Россия никуда и не торопился, прекрасно понимая, что Аднану тяжело. Потому он вновь наклонился над ним, прижимаясь всем телом, и принялся зацеловывать каждый сантиметр его лица, чуть проходясь по сжатым губам и зажмуренным глазам. — Сейчас будет легче… — Он вновь опускает руку между их животами и сжимает Турцию, заставляя отвлечься на более приятные ощущения. Это подействовало, и через некоторое мгновение он уже мог начинать медленно и неглубоко двигаться. Садык прижался к нему, весь дрожащий и такой до одурения раскрытый, что Россия чувствовал, как все сокровища мира прямо сейчас стекаются в его руки. Он неустанно продолжал целовать припухшие алые губы, с которых срывались будоражащие стоны, пока Турция, совсем перестав понимать происходящее, начал двигаться ему навстречу и что-то восторженно шептать на все том же непонятном, но чертовски красивом языке.       Они излились почти одновременно, судорожно хватая воздух, и все еще прижимаясь друг к другу.       Россия обессиленно упал на кровать, пристроившись у Турции под боком, и, обвив его всего, уставшего и засыпающего, руками, уткнулся куда-то в шею и довольно засопел. Впрочем, второй не был против того, что он вновь попал в плен сильных рук. Сейчас им обоим было слишком хорошо. — Ваня… — хрипящий голос смутно доходил до сознания засыпающего России, который продолжал забвенно поглаживать Турцию по талии, — ты постоянно обо всех заботишься.       Русский чуть приподнялся, непонимающе посмотрев на Аднана. — Что ты имеешь в виду? — Каждый раз ты кого-то спасаешь, совсем забывая про себя. Либо это твои союзники, которым ты ни к черту не сдался, либо твои братья-христиане, которые потом уходят от тебя. — Садык чуть помолчал, устремив свой взгляд в потолок, и, сглотнув, продолжил. — Так позволь же наконец позаботиться о тебе, раз ты сам забываешь это делать. — Турция смущенно отвернулся, заговорив совсем тихо на последних словах.       Надо же, когда он лежал и восторженно вскрикивал от действий России, то он не чувствовал смущения. А сейчас, когда Аднан осмелился сказать то, что у него на душе, ему вдруг стало стыдно.       В который раз за этот день рядом с Турцией, русский улыбается. И это та улыбка, от которой чувствуешь, как лицо вот-вот треснет, словно хрупкое стекло, и потом ведь не соберешь. Он засмеялся, сильнее прижав к себе смутившегося турка, и поцеловал его в щеку. — Конечно, можно.