Неловкость

Гин никогда не понимала этой самоубийственной тяги, привязанности своего брата к Дазаю. Не понимала и не стремилась понять, отчаянно желая лишь одного – чтобы брат, наконец-то, прекратил так зависеть от Дазая, от его слов, его одобрения. Акутагава словно не замечал того, как губительна для него эта одержимость, как она порой разрушает его, а вот Гин могла лицезреть это во всей красе, когда брат отмахивался от помощи, злостно отвергал любое проявление заботы о нем. Любовь и беспокойство младшей сестры, направленные на него, он считал проявлением недопустимой слабости, коей у него априори быть не могло. Однако, раны и ушибы обрабатывать в полутемной, пустой спальне поздним вечером все же, после нескольких ссор, стал позволять. Они жили вместе, в одной квартире почти на самом верхнем этаже, и каждое утро, ясное ли, серое ли, дождливое или промозглое, встречали, чаще всего, вместе, за чашечкой крепкого кофе на кухне. Гин любила эти тихие посиделки с братом – он становился таким близким и родным в эти мгновения. Иногда они разговаривали. Гин рассказывала, как проходит ее обучение, какие миссии ей поручают и как она с ними справляется. Рюноске же, упрямо и даже как-то фанатично повторял, что заслужит уважение и признание своего наставника, Дазая Осаму. Гин, в очередной раз выслушивая эти слова – Акутагава говорил такое только ей, видя в сестре благодарного слушателя – молча прикрывала глаза, мысленно обещая Дазая, когда-нибудь, прикончить. После ухода Дазая из мафии, речи о признании, к сожалению Гин, не прекратились, а стали лишь яростнее и убежденнее. Гин с удивлением хмыкнула однажды утром, услышав из уст брата обещание, которое мысленно давала себе чуть ли не каждое утро. Однако, за четыре года, в утренних, пропахнувших кофе, рассказах Акутагавы Дазай мелькал все реже, и куда больше там стало информации о его завершённых миссиях и тренировках с его новым начальством – Накахарой Чуей. Гин уже было даже обрадовалась, что брат на пути к исцелению от Дазай-зависимости, как после одного задания, выполнение которого сулило Портовой мафии семь миллиардов, все не пошло наперекосяк. В красноречивые клятвы самому себе, которые Акутагава повторял каждое утро, словно мантру, о получении признания Дазая, теперь прибавились ещё и довольно подробные описания того, как Рюноске с особой жестокостью будет откручивать тигру голову. Гин лишь вздыхала, стараясь абстрагироваться на описании последнего – портить аппетит за завтраком не очень хотелось. Правда, однажды голову чуть не открутили самому Рюноске. После той злосчастной битвы на корабле и похищения остатками вражеской организации, Гин не спускала с брата глаз, не допуская того, чтобы этот треклятый, упрямый, как черт, трудоголик брал себе работы и дел больше, чем ему полагается. Но не уследила за тем, как тот отправился крушить лайнер Гильдии, не восстановившись толком, а потом ещё и ее летающего механического кита – хотя к тому времени Рюноске уже практически оправился. И следующим утром была немало удивлена, когда в разговоре Акутагава ни разу не упомянул ни Дазая, ни тигра. Гин даже заподозрила, что Рюноске заболел. Однако, нет. Все шло, как обычно: работа, дом, утренние посиделки, работа. За исключением того, что спустя, примерно, неделю, после произошедшего на Моби Дике, Акутагава для младшей сестры, и приближенных на работе, стал, практически, неузнаваем. Никаких фанатичных речей о Дазае, убийстве ненавистного тигра, грубых слов и раздражения. Гин подозревала, что в жизни брата что-то происходит, но он, почему-то, не спешит делиться этим. Подозрения укрепились, когда одним чудесным утром, Акутагава ей улыбнулся и сам завел диалог. Гин, конечно, могла просто тихо радоваться да надеяться, что эти изменения не станут временной прихотью настроения, но она не могла мириться с тем, что Акутагава, определенно точно, что-то от нее скрывает. После всего того, что она выслушивала на протяжении, порядка, пяти лет, она заслуживала хотя бы пары слов об этом – на подробном объяснении Гин и не настаивала. Но ничего не менялось – Акутагава продолжал удивлять несвойственными ему ранее чертами, такими как трепетная забота и участие к сестре (ей порой неловко становилось, когда тот резко начинал с ней разговор вечером или поздно ночью), или элегантная учтивость к сотрудникам, к той же Хигучи, и даже более адекватное поведение на поле боя, а Гин все терялась в догадках, что же могло произойти. Находясь в тупике, она решила посоветоваться с нынешним наставником брата, Чуей. Однако и он не сумел дать ей каких-то точных ответов, чем невероятно ее расстроил. И все же, все это не шло ни в какое сравнение по мере изумления у Гин с тем, что она услышала через утро после разговора с Накахарой от Рюноске. Они, как всегда, сидели за столом на кухне, друг напротив друга и пили горьковатый напиток. Было тихо, по-утреннему спокойно и умиротворенно, а лучи поднимающегося солнца, проникающие в окна кухни, придавали всей картине оттенков тепла и уюта. Гин даже засмотрелась на движение лучей света, на поднимающуюся суматоху, заметную из окна и белые, поддетые желто-оранжевыми тонами, клочки облаков. Она даже успела погрузиться в ленивые размышления о чем-то возвышенном, но в той же мере, до невероятности обыденном и скучном, как ее окликнул сидящий рядом брат. Гин повернулась к нему, полностью сосредотачивая внимания на нем и том, что он собирался говорить, ведь по задумчивому взгляду, направленному куда-то в потолок, и немного поджатым тонким губам, она догадалась, что Рюноске хочет ей что-то сказать. –Знаешь, Гин, я решил, что больше не буду гнаться за признанием Дазая, ведь... Тихий, мелодичный голос Акутагавы прервала так некстати появившаяся трель мобильного телефона Рюноске. Он, с каким-то сожалением вздохнул, поставил чашку с почти допитым кофе на стол, поднялся и скрылся в коридоре, оставляя Гин в одиночестве переваривать услышанное. Сказать, что она была удивлена, или ошарашена, значит, не сказать ровным счётом ничегошеньки. Гин на несколько секунд выпала из реальности, чуть не выронив при этом из рук чашку с остывающим кофе. Встряхнувшись, она судорожно пыталась понять, в чем причина такого заявления Рюноске, однако, к ее глубочайшему разочарованию, сделать это все ещё частично прибывающем в прострации мозгом не получалось. От довольно безуспешных попыток ее оторвал голос снова зашедшего на кухню брата: –У меня срочная миссия, Гин, мне нужно уходить,–он залпом выпил скудные остатки кофе, и, поставив чашку в мойку, махнув рукой, вновь скрылся в глубине квартиры. –Договорим позже!–долетело до ее сознания перед тем, как хлопнула входная дверь, и Гин осталась одна. Она продолжала машинально кивать пустоте. На работе, к сожалению, или к счастью, заметили ее довольно растерянное состояние, и, усадив в кресло, дав стакан воды, принудили все рассказать. К вечеру вся мафия шушукалась о невероятном по своей несбыточности событии – Акутагава, все дружно решили по долетевшим до них слухам, забыл о своем бывшем наставнике. Все, кто знал и кто не знал об одержимости Акутагавы Дазаем, принимали участие в этом обсуждении, становясь чуть ли не знатоками психологии, споря из-за причины такого заявления. Слухи приукрашивались, деформировались и некоторые из них превращались в такую откровенную бредятину, а того и отсебятину, что не вызывали ничего, кроме в удивлении поднятых бровей или приступа смеха. Гин искренне пожалела, что позволила себя разговорить в зале релаксации, доступ к которому имели, чего уж церемониться, все. Чуя, один из инициаторов "допроса" и вовсе избегал весьма красноречивых взглядов Акутагавы-младшей. Та боялась себе представить, что могло бы произойти, если бы Рюноске услышал то, что сочиняют работники мафии. Благо, миссия была не только срочной, но и долгосрочной. За те несколько дней, что Акутагавы не было, слухи и обсуждения немного поутихли. Гин, зная, что брат уже дома, все же задержалась на работе. Было невероятно стыдно – она боялась, что эта волна слухов и бреда могла подорвать авторитет Рюноске в глазах подчинённых, потому она и не спешила отправляться домой. Автор не будет уточнять, что беспокоилась она зря – высказать хоть какое-то осуждение или насмешку Бешеному Псу Портовой мафии осмелился, разве что, слабоумный или безумец. Но отправиться, все-таки, пришлось. Брат встретил ее понимающим взглядом, предложил чашечку чая перед сном, как способ немного привести себя в чувства, хотя сам выглядел так, будто тут же этих чувств и лишится, грохнувшись в обморок от усталости. Задание, должно быть, было не из лёгких – тому подтверждением служили и ещё парочка свежих бинтов, которые Гин заметила на руке, в районе плеча. Гин, улыбнувшись, отказалась, и Рюноске с явным облегчением ушел спать. На следующее утро, Гин проснулась раньше брата и убежала до того, как тот встал – Хиротцу срочно вызвал в штаб, и поговорить с братом на волнующую тему не получилось. Почему же Акутагава решил оставить попытки получить признание? Рюноске не был из тех, кто просто сдается, бросив все примененные усилия и время – он будет бороться до конца, будет прорубать путь к своей цели, какую бы боль или страдания ему бы это не причинило. Значит, причина весомая. Может, Рюноске уже получил признание? Или, он поговорил с кем-то (может, с тем же Дазаем) и поменял свое мнение, осознал, что даже без признания Дазая невероятно силен? Или появилось что-то, что увлекало и интересовало Акутагаву больше, чем мнение бывшего наставника? Гин, тряхнув головой, тихо вздохнула и приказала себе сосредоточиться на выполнении задания – что толку голову ломать над логикой действий Акутагавы, когда можно будет с ним вечером поговорить? К тому же, понять его логику порой довольно сложно.

*** Задание съело почти весь день – спасибо какому-то подчинённому, который своей неосторожностью с головой выдал засаду Черных Ящериц, выставленную для очередного наглеца, посмевшего бросить мафии вызов, и за которым потом пришлось гоняться. Домой Гин возвращалась уставшая, голодная и немного раздраженная. И все же зашла в магазин по пути – она видела, что закончился инжир, прелюбимейший фрукт ее брата. Полупустой пакет шуршал и иногда бился о ноги, пока Гин шла по освещенному тротуару к знакомому многоэтажному дому, чем бесил и злил утомившуюся убийцу. Как назло, именно сегодня инспектора и администрация дома решили провести профилактический ремонт лифта, от чего он на данный момент был закрыт, а также, по стечению абсолютно удручающих обстоятельств, именно сегодня перегорела лампочка в подъезде. Саркастично приподняв бровь, всем своим видом выразив простой вопрос "Да ладно?", Гин, ругаясь и не сдерживая матерные выражения, на ощупь пробиралась по первым двум пролетам лестницы, так как по какой-то издевательской случайности, у нее, в придачу, сел телефон. Благо, дальше освещение присутствовало и необходимость в матерном шептании и обнимашках со стенами отпала. Несколько равномерных подъемов по ступенькам дали ей возможность успокоится. Нечего и говорить, что к тому времени, как Гин добралась до двери своей квартиры, она была в состоянии, когда и конец света не кажется существенной проблемой. Она была совершенно уверена в том, что в таком равнодушно-апатичном состоянии она пробудет, как минимум, до следующего утра, однако... Однако, судьба любит устраивать сюрпризы. Особенно, в невероятно паршивые дни. Гин бесшумно повернула в замке ключ и незаметно проникла в свою обитель. Беззвучно щёлкнул выключатель, ключи тихо приземлились на поверхность стоящей рядом с дверью тумбочки, и стоило Гин опустить взгляд вниз, как она сразу поняла, что в квартире, помимо брата, ещё кто-то есть. Она чуть нахмурилась и прямиком прошла в глубину квартиры, желая выяснить, кто у них в столь поздний час – пол одиннадцатого вечера – гостит. И чуть не распрощалась с челюстью, которая так и норовила упасть, шуршащим и невероятно доставучим пакетом в руках, когда увидела на диване, невероятно близко друг к другу сидящих ее брата и... Дазая-чтоб тебя-Осаму. Они о чем-то разговаривали, вернее, говорил только Дазай, и, кажется, сказал что-то то ли смущающее, то ли вызывающее и Рюноске, до этого упрямо устремивший взгляд в тихо работающий телевизор, развернулся к нему лицом, чем Дазай воспользовался абсолютно неожиданным способом. На этот раз Гин чуть не распрощалась с собственным сознанием, а глухого звука падения пакета на пол она и вовсе не заметила. Дазай, запустив руку в волосы ее брата, целовал его. Глубоко, страстно, жадно. Гин, ставшая невольным свидетелем столь интимной сцены, незамедлительно покрылась румянцем. Ей хотелось провалиться сквозь землю, вернуться в прошлое и попросить себя придти немного раньше или немного позже (но, скорее, раньше, ведь то, как целовал Дазай – напористо, дико, словно жаждущий путник в пустыне, получивший желанные крохи воды – довольно четко давало понять, куда это все может привести), или и вовсе ловить треклятого преступника ещё двое суток, лишь бы домой не возвращаться и не видеть этого. Шок, смущение и ещё какая-то непонятная эмоция смешались в ней и Гин поняла, что не может пошевелиться, словно зачарованная, продолжая смотреть на целующихся. Проще говоря, она впала в ступор. Однако, то ли Дазай что-то почувствал, то ли просто заметил что-то постороннее – а именно так себя сейчас чувствовала Гин – боковым зрением, но он, с явным, даже слишком очевидным, нежеланием оторвался от губ Рюноске и повернулся в сторону Акутагавы-младшей. –О, Гин-тян!–в мгновение натянув дружелюбную, сверкающую улыбку на лицо, словно ничего и не произошло, сказал Дазай. Рюноске, до этого все ещё находившейся под впечатлением от поцелуя, ощутимо вздрогнул и повернулся к сестре. Гин и не знала, что ее брат способен так сильно покраснеть. –Ты пришла раньше, чем мы ожидали!–продолжал говорить Дазай, не понятно, то ли наслаждаясь сложившейся ситуацией, то ли говоря все то, что вообще мог сказать. Бровь Гин нервно дернулась, а Рюноске спрятал полыхающее лицо в ладонях. Гин прикрыла глаза, сделала глубокий вдох, чувствуя, как постепенно способность трезво соображать, дышать и чувствовать к ней возвращается, и, открыв глаза, четко и ясно посмотрев на героев-любовников, вкрадчиво произнесла: –Я жду объяснений. Сейчас же. Дазай в неподдельном удивлении расширил глаза и повернулся к все ещё прятавшемуся за своими ладонями Рюноске: –А ты что, ещё не рассказал ей о нас? Все то, что Гин с помощью глубокого вздоха восстановила, пригрозилось вновь покинуть ее. Они... Встречаются? Гин сдержалась, чтобы не стукнуть себя по лбу – она никак не могла заставить свой разум соображать быстрей. –Не успел. Меня на миссию отправили, а после мы не смогли поговорить.–пробурчал Акутагава. Гин, в подтверждение этих слов, о том, что поговорить у них возможности не было, активно закивала, как бы оправдывая... Свое изумление? –Ох, вот оно как.–протянул Дазай, и внезапно оторвал руки Рюноске от его лица.–Я не видел тебя четыре проклятых дня, прекрати и дальше лишать возможности смотреть на тебя. К тому же... Я и не знал, что ты так мил, когда краснеешь, Рюноске-кун.–Дазай провёл подушечками пальцев по щеке Акутагавы, и тот, как и его сестра, которая вновь почувствовала себя здесь лишней, сильнее смутился. Дазай же крепко приобнял Акутагаву за плечи, прекратив поглаживания по щеке, и с лучезарной улыбкой вновь развернулся к Гин: –Что ж, раз уж у него не было возможности, то сообщу я: смею заявить, что этот молодой человек,– он сильней прижал Рюноске к себе,–украл мое сердце, чувства и мысли. Я сопротивлялся его очарованию как только мог, однако, сколь я пытался от него оградиться и забыться, столь больше его появлялось в моей жизни... –Сколько?–глухо перебила Гин, не желая слушать всю роспись чувств Дазая. –Мы вместе уже месяц!–весело пропел Дазай, быстро чмокая Рюноске в губы. Гин вздохнула, поражаясь тому, как быстро и четко все становится в голове – причина улучшенного настроя Рюноске, его вежливость, учтивость, улыбки, сосредоточенность и неупоминание получения признания Дазая заключалась в том, что этот самый Дазай стал ему куда ближе, чем наставник. Подумать только, ее брат обрёл счастье в объятьях того, о ком, как возможная пара Рюноске, Гин задумалась бы в самую последнюю очередь. Теперь она смогла объяснить ту неясную эмоцию, которую ощутила во время того, как они целовались – радость. Она действительно искренне радовалась за брата, была счастлива от того, что собственное счастье брат уже нашел. Ещё раз вздохнув, на этот раз ещё и слабо улыбнувшись, она сказала ожидающим ее слов парням: –Я инжир купила,–она заметила, как брат улыбнулся,–Если хотите – берите. А сейчас я спать, уж очень устала. Обсудим все завтра. Она уже развернулась, дабы скрыться в уюте своей комнаты, как ее остановил голос Дазая: –Ты же не будешь против, Гин-тян, если я останусь у вас на ночь? –Нет, Дазай-сан,–не заметившая двойного смысла вопроса, отозвалась Гин,–Только не шумите сильно. Почему Дазай рассмеялся в ответ, а Акутагава стал, практически, пунцовым, Гин поймет только утром, за чашкой бодрящего кофе, полностью отдохнувшая и слушавшая рассказ Дазая об его отношениях с Рюноске. Да уж, вот так неловкость!