Пока не согреются руки

Дазай всей душой ненавидел праздники. Особенно зимние. Всё его окружение так радовалось им, ждали их, как какое-то великое событие. Например, так же, как Дазай падения метеорита на Землю. В зимних праздниках он видел только холод и одиночество. Рождество он всегда праздновал один, а выходные после него приходилось забивать делами, чтобы не отвлекаться на чувство горького одиночества с недавних пор преследовавшее его. С неба робко падали крупные снежинки. Не первые в этом году, но первые на этой неделе. Осаму лёг затылком на гладкий верх надгробного камня, и посмотрел в тёмное небо. Картина до безобразия привычная. Он поднёс к губам бутылку, которую сжимал в руке, сделал глоток. Алкоголь обжёг горло, тяжёлым горячим комком упал в желудок. Дазай усмехнулся. — Вот мы и встретили Рождество вместе, Одасаку, — он снова сделал глоток сакэ, — почти. Кладбище закрывалось через час, нужно было успеть уйти. Хотя перспектива умереть от холода выглядела заманчиво, эту идею он отбросил. Ода хотел, чтобы он продолжал жить, и если при его жизни это желание удавалось игнорировать, то вот предсмертную просьбу — нет. Медленно поднявшись на затёкших ногах, слегка пошатываясь и то и дело отпивая из бутылки, Дазай пошёл прочь от могилы друга. Пусть так, они ещё встретятся и тогда уже точно будет некуда бежать. Детектив ненавидел оставаться в одиночестве. Когда он не дурачился и не кривлялся, он думал. И мысли его были далеко не светлыми и чистыми. Пускай, всё это временно... Подниматься по крутой лестнице в таком состоянии было довольно проблематично. Дазай постоянно спотыкался, несколько раз чуть не упал, но удержался за скользкие перила. С бутылкой сакэ пришлось распрощаться, она разбилась по дороге. Уже наверху, когда Дазай решил, так и не добравшись до ворот, отдохнуть на скамейке, он всё же упал. Причём не от того, что его повело после выпитого алкоголя, а от того, что перецепился о чьи-то ноги. Правда и падение его нельзя было назвать полноценным. У самой земли его подхватили чьи-то руки и резко поставили на ноги, от чего у детектива закружилась голова. Он проморгался, пытаясь сфокусировать взгляд на том, кто стал причиной его падения, и кто ему это же падение предотвратил. — Аккуратнее, господин детектив, а то так ведь и нос разбить недолго, — с ядовитой ухмылкой произнесла эта причина. Сказать, что Дазай был обескуражен — ничего не сказать. Перед ним сидел никто иной, как Фёдор Достоевский и нагло ухмылялся. Он ничуть не изменился с того момента, когда они виделись в последний раз. Всё такой же наглый и беспардонный. В груди Осаму фейерверком взорвалась злость. Чёрт возьми, как он, Фёдор, смеет так просто сидеть, даже не пытаясь сбежать от него, после того, что произошло между ними? — Лучше бы ты позволил мне упасть, — фыркнул детектив и, бесцеремонно отпихнув Достоевского на край лавочки, плюхнулся рядом. — Что ты вообще тут забыл? Фёдор скривился: — Ты же помнишь, во что превращается моя нора во время праздников? Они снова позвали шлюх, я не хочу в этом участвовать. — Почему ты не можешь им приказать просто не делать этого? — Хотя бы на праздники им нужно позволять такое. Иначе обозлятся и будет хуже мне же. — Разве они не боятся, что ты их просто перебьёшь? — Дазай окинул его взглядом, замечая что тот дрожит, причём довольно сильно. Конечно, теплолюбивому Достоевскому в отличие от холодоустойчивого Дазая, было тяжело сидеть на морозе, пускай и не таком суровом, как на его родине. Взгляд карих глаз метнулся на покрасневшие от холода кисти рук. Совсем замёрз, даже тёплое пальто, подбитое мехом не спасает. — Нет. То есть, боятся, конечно, но не так-то просто завербовать новых людей, если всех перебить. Бунт мне не нужен. Осаму решительно поднялся, хватая Фёдора за тонкое запястье с выпирающими косточками, и дёргая на себя. — Значит так, враг мой трусливый, сейчас ты идёшь греться и никаких отказов. А потом уйдёшь, будто мы не встречались, понял? — С чего ты взял, что я соглашусь? — Фёдор попытался освободиться, но Дазай только сильнее сжал его руку. — Может с того, что у тебя нет выбора? Нет, ну можешь конечно мёрзнуть тут, если так и дальше будешь сидеть, никто не мешает. Только вот что будет, когда они решат отпраздновать ещё и ваше, русское Рождество? Снова пойдёшь на улицу? Глупо. А я готов дать тебе приют. — Сначала говоришь, что всё что мы делаем неправильно, потому что я творю лишь зло и вообще я сын Вселенского Зла, а теперь зовёшь к себе? Ты очень непоследователен, Дазай, — он покачал головой. Отказываться вообще-то не хотелось, но и принять предложение Дазая после их последнего разговора не позволяла гордость. Дазай вздохнул, зацепившись взглядом за беззащитно голую шею Достоевского. Нет, ну вот что с ним делать? Опять ходит без шарфа. Вечно он так, вот простудится и возись потом с ним! Он снял со своей шеи клетчатый шарф, и нахлобучил его на Фёдора, обматывая ему шею. — Так, хорош тут мёрзнуть, пошли сядем на метро, пока оно ещё не закрылось. — А почём ты уверен, что я не на машине? — сощурился русский. Дазай хмыкнул: — Ну да, стал бы ты, мерзлятина, здесь на лавке торчать, если бы у тебя машина была! Ты бы в ней и сидел, не мёрз бы. Поехали ко мне, там хоть отогреешься, а то простынешь ещё, вон какие руки холодные! И он без лишних слов вытащил из карманов свои перчатки, и надел их на руки Достоевского, который, к слову сказать, даже воспротивиться не успел, и ухватив Фёдора за руку, потащил прочь туда, где горел подсветкой яркий бирюзово-белый указатель станции метро. Фёдор всегда удивлялся, какая смешная и раскоряченная на указателях в Японии буква «М» в белом кольце, тоже белая на бирюзовом фоне, с округлыми боками и петлёй, направленной вниз посредине, больше похожая на крендель, чем на европейскую букву. Он засмотрелся на неё, потому что ему очень нравились её замысловатые плавные формы, и Дазаю пришлось дёрнуть его за руку, чтобы тот не залипал, а шёл быстрее, пока ввиду праздника последний поезд не ушёл пораньше, чем в обычный вечер. Фёдор на это лишь хихикнул, и стал ловить снежинки языком. Пришлось Дазаю сгрести непослушное чудовище в охапку и затащить под землю, пока оно вконец не простудилось. Они потом ещё совсем недолго посидели в метрополитене и блуждали взглядами по рекламам на стенах, дожидаясь последнего поезда, тихо радуясь, что здесь нет холодного ветра, и что они вот этот самый поезд ещё не пропустили, и успели до закрытия метро. Вагон метро был почти пуст, поскольку время было уже позднее, и все, закончившие свои хлопоты по подготовке к празднику, праздновали по домам, и в вагоне вместе с ними ехала буквально пара-тройка человек, возвращавшихся с работы, но парни всё равно уселись рядом на одном диванчике, обтянутом синим велюром. Им было особенно приятно после кладбищенской стужи сидеть на подогреваемом из-под низу сидении, прислонившись друг к другу, и ощущать рядом тепло любимого человека. Человека, с которым постоянно ссоришься и миришься, не находя в себе сил окончательно расстаться, так же как и не находя сил сдерживаться и не высказывать своё язвительное мнение по поводу неправоты собеседника. Хотя оба уже какое-то время чувствовали, что рано или поздно им придётся в конце концов заткнуться и научиться уступать друг другу. Уж больно невыносима была мысль о том, чтобы больше не видеть друг друга никогда. И едва они вошли уже в место обитания Дазая, он силком усадил Фёдора на футон, поскольку лишних стульев у него не было, а сам кинулся включать обогреватель, хлопотать у печки и ставить чайник, чтобы согреть своего гостя горячим чаем. У него ещё завалялось каким-то чудом немного любимого печенья главы «Крыс», и он достал его, попутно извинившись за то, что оно уже имело крепость камня, и годилось, если не на корм мышам, то точно на то, чтобы его есть, только размачивая в чае. Фёдор ухмыльнулся, и вытащил из-за пазухи кулёк с печеньем, и пакетик с конфетами, и выложил всё это на стол, присовокупив к этому, что он предчувствовал, куда его могут потащить, и поэтому купил угощение, поскольку знает, что у Дазая часто бывает хоть шаром покати. Дазай на это послал ему ответную ухмылку и заявил, что Фёдор в своём репертуаре, и что хороший чай у него всё-таки найдётся, поскольку алкоголя русский, в отличие от своих соплеменников, не любит, значит обойдутся «для сугреву» чаем, таким, как Фёдору нравится, и вообще готов сделать всё, чтобы отогреть озябшее Нечто до тех пор, пока оно полностью не оттает с холода. И послал ему такой взгляд, что Достоевский почувствовал, как против воли заливается румянцем, и поспешил спрятать лицо за шапкой, снимая её и буркнув, что в дазаевской норке слишком жарко, чтобы сидеть в шапке, и что он не стеснит Дазая своим присутствием, а лишь попьёт чаю со сладостями, и пойдёт, вот только руки согреет, а то они у него замёрзли... Дазай на это ничего не сказал, только усмехнулся. Ну-ну, Фёдор-кун, давай, расскажи ещё что-нибудь, а то Дазай не знает правил твоей игры! Он разлил чай по чашкам, высыпал печенье и конфеты на плоское плетёное из рисовой соломки блюдо, и подтолкнул его к русскому: — Грейтесь, Фёдор-кун, — и поставил перед ним дымящуюся паром чашку. — Итадакимас! — озорно блеснул глазами русский, затем отпил из чашки, мысленно отметив, что умение заваривать напиток Дазай не утратил за то время, пока они не общались. Дазай взял свою чашку, и набив свой рот конфетами, про себя отметил, что Фёдор ничего не забыл, и прихватил его самые любимые. Какое-то время они пили чай молча, Фёдор оглядывал унылую обстановку общажной клетушки, про себя удивляясь, что в праздник Дазай даже не удосужился украсить комнату хоть гирляндой из лампочек. Дазай перехватил его взгляд, но ничего не сказал, и продолжал пить чай, подливая его обоим в чашки. Им обоим было хорошо, и Дазай несказанно обрадовался такому рождественскому подарку. Он же прекрасно знал, что Достоевский оказался под Рождество на кладбище не просто так. Он соскучился, так же, как и Дазай по нему. А Рождество прекрасный повод... Вот только для чего? Для того, чтобы опять погрызться в очередной раз? Как же Осаму задолбался! Ведь совершенно ясно было, что они любят друг друга, несмотря на все разногласия, и совершенно так же было понятно, что нрав у обоих настолько упрямый и неуступчивый, что приходится бесконечно играть в одну и ту же, уже порядком надоевшую игру, под названием «Задолбай другого», результатом которой неизменно была ссора и исчезновение главы «Крыс» на какое-то время. А Дазай опять оставался один, проклиная свой дурной характер, и язык вместе с ним, и готов был его оторвать за те слова, которые говорил накануне любимому. Фёдор молча пил свой чай, посматривая, как хозяин хлопочет, наливая ему напиток такого же цвета, как и собственные глаза Дазая, в которые Фёдор так любил смотреть. Какие же они всё-таки прекрасные у этой японской морды. Лучше бы и характер был такой же, хотя с другой стороны, как сказать. С ним было нескучно, но... Он не знал меры, и частенько переходил границы, бывая таким утомительным, что с ним легче было не видеться, чем терпеть все его закидоны. Он просто виртуозно мог говорить гадости с самой милой улыбочкой, и если бы Фёдор не знал, что японцу тоже некуда себя приткнуть на праздники, то он бы и не подумал... Хотя нет, как раз бы и подумал. Он постоянно ловил себя на мысли, что хочет опять встретиться с суицидником. Такие мысли у него в голове возникали с регулярностью смены времени суток, и ни одной приличной между ними не было. Он сидел, пил чай, смотрел на любимого, и с болью в сердце представлял, что скоро прийдётся уходить отсюда, потому что Дазай опять скажет очередную гадость, а Фёдор даст на неё достойный ответ, и в результате он опять не найдёт повода, чтобы остаться. Хотя, может и не надо его искать? Мысль была неожиданной, мысль была хорошая, и её надо было обдумать, потому что этот бинтованный паразит не мог бесконечно портить Достоевскому кровь, заставляя сгрызать свои пальцы чуть ли не до мяса, когда Фёдор психовал, а расставаться с ним надолго становилось как-то... обременительно. Фёдор давно понял, что у него в жизни есть практически всё — деньги; слава, пусть даже дурная, но слава; красота и молодость, а также острый ум, наличие которого признавал даже один видный человек из теневого руководства города; даже есть своя небольшая банда (большая была бы обременительной для него), которая его, в общем-то слушалась, но на праздники вожжи следовало попускать. У него была возможность заниматься любимым делом, одного только не хватало ему — абсолютного обладания любимым человеком. И кой чёрт подсунул ему в качестве великой любви это грёбаное суицидное недоразумение?! Именно, чёрт! Бог точно не мог этого сделать. Слишком уж непохоже было на промысел Господень. — Федь, а Федь! Достоевский вздрогнул от неожиданного оклика, который его вывел из погружения в собственные абсолютно не праздничные мысли. Правда, праздник этот не был праздником ни для православного Фёдора, ни для синтоиста Дазая, но в Японии было много католиков, благодаря стараниям португальских миссионеров ещё с семнадцатого столетия, и поэтому праздник этот в стране праздновать любили. — Что? — отозвался русский, отставляя пустую чашку, и с замиранием сердца ожидая услышать очередную гадость. Он даже весь съёжился, в предчувствии того, что ему придётся скоро покидать этот дом, тёплое насиженное место, выходить на мороз, но поводов оставаться здесь Фёдор не видел. Да и сколько можно было унижаться перед этой бинтованной скотиной! Он каждый раз, каждый(!), возвращался сюда, потому что не мог сопротивляться властному зову, влекущему его в это место, к этому недоделку, в его дом и его постель. И пускать его в свою, как только недоделок изъявлял желание. А Дазай, который окликнул Фёдора, как раз мучился вопросом, что же сделать, чтобы задержать это тощее, вечно мёрзнувшее чудо в белых мехах здесь, в этой комнатушке, и если можно, то и в своей жизни. Он уловил взгляд, брошенный Фёдором по его убогой комнате, где в канун праздника праздничная атмосфера абсолютно не чувствовалась, по причине её отсутствия. И не сказать, чтобы ему нечем было украшать помещение, но вся проблема была в том, что украшать было не для чего. Ведь все знают, что одной лишь праздничной атмосферы слишком мало для полноценного праздника. Чтобы прочувствовать праздник, надо, чтобы он поселился в душе, а до этой встречи причин для праздничного настроения у Дазая не было. Но теперь... — Федь, я хотел тебя попросить. Достоевский, бывший уже на пределе, и готовый дать отпор на любое ядовитое слово, изумился. Попросить? Он точно не ослышался? Он распахнул от удивления свои фиолетовые глаза, и воззрился на Дазая, словно он замещал тут папу Римского. — Попросить, — выдохнул он, — меня? О чём это? — Щас! — быстренько подхватившись, Дазай подскочил к шкафу, встроенному в стену, и раздвинув створки, достал с самой верхней полки пыльную коробку, открыв которую, он явил поражённому взгляду русского несколько гирлянд из лампочек, игрушки и фонарики, ещё и маленькую искусственную ёлочку впридачу, на трёхногой подставке. — Вот! — удовлетворённо выдохнул он, как купец выворачивая перед поражённым Фёдором содержимое этой коробки, — Мне надо украсить ёлочку, и развешать всё вот это. Праздник же, а для одного себя как-то не хотелось, никакой тяги не было. — Ну да, — ухмыльнулся Достоевский, — тяга у тебя совсем к другому месту была. Вообще никакого тебе радостного праздника. Сказав это, он прикусил язык. Бли-ин! Что он ляпнул! Вообще-то Фёдор, конечно, прав, но Ода для Осаму значил столько, что он мог отлупить Фёдора всем, чем под руку попадёт, да ещё и впридачу удавить вот этими гирляндами, чтобы гадостей не болтал. — Я не думал, что ты придёшь туда. Откуда ты знал, что меня там надо искать? Следил за мной? Фёдора немного обескуражил такой кроткий для Дазая ответ, и он, расправляя ветки на ёлочке, неопределённо пожал плечами. Где ж ещё его можно было искать, если он сам сказал, где будет. Он же сам пришёл накануне в штаб-квартиру «Крыс Мёртвого Дома», и не найдя там нигде Фёдора, пристал к Ивану, чтобы он сказал хозяину, когда тот вернётся, что в рождественский вечер его можно найти на таком-то кладбище, на могиле Оды. И Иван ответил на это лучезарнейшей из своих улыбок, а потом передал всё Фёдору слово в слово, как собственно Фёдор и просил его сделать, если вдруг появится Дазай. Смешно до слёз. И что ж они оба такие придурки? Дазай вздохнул. Что это с ним такое? То ли сказалось выпитое сакэ, то ли присутствие Фёдора, но что-то он какой-то странно рассеянный сегодня. Он же сам сделал себе такой «подарок», правда, сильно боялся, что Фёдор проигнорирует его сообщение, а теперь вот на радостях тупит, как последний идиот. Только бы он не ушёл, только б не ушёл! Он достал какой-то полураздолбанный удлинитель, чтобы включить в него гирлянды. За стенками комнаты, тонкими, словно сделанными из бумаги, кое-где были слышны какие-то негромкие разговоры, у кого-то работал телевизор, откуда-то доносилась музыка, слышны были взрывы смеха. Фёдор знал наперечёт всех, кто там жил. Это было общежитие Агентства и все работающие в нём, обитали там. Кроме директора. Он там не жил, он жил с любимым человеком, и Фёдор бы очень хотел жить с Осаму вот так же, но... Хочет ли этого сам Осаму, если каждый раз их встречи перетекают в поединок? Они нарядили ёлочку. Небольшую, где-то в английский фут высотой, развесили по комнате гирлянды и фонарики. Включили. Ничего не погасло, не зажгло пожара, и не отказалось зажигаться, несмотря на не очень молодой возраст и, мягко говоря, не идеальное состояние всей этой электротехнической системы. И Фёдор подумал, что надо бы купить сюда новый удлинитель. Они потушили верхний свет, и остались при свете фонариков и гирлянд. В этом странном освещении, мигающем и цветном, они смотрели в глаза друг другу, и не знали, что сказать дальше. Наконец, Фёдор решился: — Ну что ж, я тебе помог, а теперь пойду. Я же не могу остаться. Если вдруг кто-то увидит... Это тоже был элемент старой игры, и Дазай, как всегда, фыркнул: — Подумаешь, увидит! Сюда вон Акутагава из мафии ночевать приходит, и хоть бы кто что ляпнул! И между прочим, все об этом знают. Он подошёл вплотную к Фёдору, и взял его руки в свои: — Вот видишь, они до сих пор холодные, — прошептал он, поднося пальцы с обкусанными фалангами к своим губам, и стал целовать каждый пальчик, продолжая неотрывно глядеть Фёдору в глаза. — Будешь теперь здесь до тех пор, пока они не согреются. Фёдор проглотил в горле комок, и почувствовал, как его бросило в жар. Каждый раз эта игра повторяется, каждый раз она приходит к одному и тому же, и он кажется понимает, почему. И в этот раз он сделает то, что отобьёт у этого строптивого суицидника охоту расставаться с ним!..

***

Когда Дазай проснулся, было уже позднее утро, и ему даже не хотелось открывать глаза, так ему накануне было хорошо. И он, не открывая глаз, протянул руку, чтобы обнять и притянуть к себе своё любимое, ненаглядное тощее сокровище, такое вредное, и такое милое, что сил не было оторваться от него. Всю ночь они не отлипали друг от друга, будто склеенные суперклеем самого высокого качества. Они обнимали и ласкали друг друга всеми частями своих тел — пальцами, плечами, локтями, коленями, волосами, языками, носами, ресницами, торчащими от напряжения сосками и членами, ягодицами и бёдрами, зубами, пятками, плечами, животами и спинами. Они сплетались, как змеи в брачный период в один тугой и неразделимый жгут, становясь «зверем о двух головах», и чувствуя в эти минуты, что не будет сил на то, чтобы разъединиться. Дазай был в шоке. Такого у него ещё не было. Он только успевал дотронуться до ушка, а ему уже гладили поясницу, он целовал чужой член, и ему так вцеплялись в волосы, что хотелось выть и рычать... от удовольствия! Знает эта русская крыска, что он больше всего любит! Он думал, что и про Фёдора знает всё, но нет, эта ночь показала, что он ничего о нём не знал. Эти глаза, глаза, светившиеся странным огнём, подёрнутые влагой желания, белоснежные зубы, впивающиеся в нижнюю губу каждый раз, когда Достоевскому было хорошо. Таким Осаму его ещё не знал. Их вопли и стоны взмывали вверх, к потолку, словно огни фейерверков на улице за окном, и только благодаря этим постоянно шарахающим салютам их не слышали соседи. А может они и сами были заняты пусканием праздничных шутих, но им с Фёдором на это было глубоко пофиг. Фёдор... Демон-Фёдор, как звали его за глаза, всегда был, как Снежная Королева, милостиво позволяющая оттрахать себя во все дыры, и с гордой обиженной миной покидающая его каждый раз, насовав за шиворот ледяных колючих слов на прощанье. Где ты, колючий твёрдый айсберг, потерявшийся в русских мехах? Вместо тебя Дазай нашёл этой ночью тёплую лужицу, которая разогрелась до такой степени, что вскипела и забурлила, как вулканический гейзер, обожгла, вскипятила его кровь так, что он теперь словно после горячей бани-фуро, и... Пальцы скользнули по простыне и смятой подушке, глаза сами раскрылись, как раковины мидий на горячих углях. Да, похоже лужица так вскипела, что просто испарилась с первыми признаками рассвета. Постель была смята так, что простыня едва ли не жгутом скручивалась, подушка тоже носила на себе следы насилия, но в этой постели кроме самого хозяина комнаты никого больше не было. Как будто и не было той встречи на выходе из кладбища, а она ему только привиделась, или может быть придумалась в алкогольном бреду. Детектив огляделся, чтобы убедиться, что ему это всё не приснилось. Ёлочка стояла на столике, слегка скособочившись, они нечаянно задели её вчера, небольшие игрушки матово поблёскивали на ней, гирлянды мерцали при свете утра раздражающе и неуместно, абсолютно лишние при дневном свете. На столе были неубранные остатки вчерашнего пиршества, пустая бутылка из-под шампанского, которую словно кролика из шляпы, вытащил Дазай для своего гостя, и он, не жалующий сакэ, от игристого вина не отказался. Они выпили эту бутылку из пластиковых стаканов, единственной нашедшейся в этом доме посуды кроме чашек, одна из которых, кстати, была надтреснутой. Они долго целовались потом, когда выпитое вино ударило в голову, и Дазай про себя удивлялся, каким отвязным может быть пьяный Фёдор, такой раскованный и сексуальный, абсолютно непохожий на обычного себя... Дазай тогда подумал, что он был раньше полным дураком, когда пытался растопить этот айсберг на трезвую голову. Хотя, Достоевский уже на кладбище приплыл в немного расслабленном состоянии. Похоже, тоже перед этим выпил, от него немного пахло спиртным. Вечером Дазай не придал значения этому факту, теперь же, утром, перебирая все подробности вчерашнего вечера, он вспомнил и эту деталь. Осаму захлестнула волна обиды. Ну что, ну что на этот раз было не так, что он сбежал, даже не дождавшись пока Осаму проснётся? Они же даже почти не разговаривали, им было просто некогда! Они в эту ночь столько раз брали друг друга, что едва в клочки не разнесли тот несчастный футон. Да похоже, и разнесли, потому что на свободной от простыни части футона зияла большая прореха, из которой торчали наполнявшие спальник морские водоросли, но это такие мелочи, по сравнению с тем восхитительным чувством единения в эту ночь... На Дазае даже бинтов сейчас не было, как их сняли с него, так он и не намотал их обратно. Незачем было. Осаму был готов расплакаться от того, что не понимает, в чём же он в конце концов перед этим русским проходимцем провинился?! Ну, сейчас он встанет, и как найдёт этого мошенника, так сразу и... Он резко сел на футоне, собираясь встать, одеться, и пойти искать Фёдора, чтобы набить ему его наглую морду, но его остановил щелчок поворачиваемого ключа в двери. Вот этого он уже вообще не понял. Его ключ, его дверь, и этим кто-то так нагло воспользовался? Кто посмел присвоить себе его ключ?! Глаза машинально метнулись на то место, где ключ обычно висел, и обнаружили его мирно висящим на привычном крючочке. Тогда кто и зачем сделал второй ключ?! И не успела паника вовсю распустить свои дырявые крылья в голове у Дазая, заставляя его хватать что под руку попадётся для обороны от незванных гостей, как дверь распахнулась, впуская клуб холода и морозного пара с улицы, и Дазай почувствовал, что в помещении всё таки теплее. Из клубов пара вынырнула высокая тощая фигура в меховом пальто и меховой же белой шапке, которая, позвенев ключами, вошла с кучей пакетов в руках, и заперев за собой дверь, повернулась лицом к остолбеневшему Дазаю и возмутилась: — И ты до сих пор в постели валяешься?! Как тебе не стыдно! Я уже кучу магазинов обегал, из тех которые работают, продуктов накупил, и новый удлинитель, а то от старого здесь пожар скоро будет, а ты ещё валяешься! Хоть покупки разобрать помоги! И когда Дазай в чём мать родила рванулся вставать с футона, Фёдор, подняв указательный палец, скомандовал: — Стоп! Затем выудил из кучи пакетов один, и протянул его Дазаю со словами: — Оденься, здесь холодно, и... С Рождеством тебя! И он чмокнул Дазая в щёку холодными с мороза губами. Дазай полез в пакет, и вытащил оттуда... шикарное тёмно-синее кимоно плотного шёлка, расшитое серебряными журавлями, как раз такое, как он мечтал, и когда-то обмолвился об этом Фёдору, что хотел бы в таком дома на праздники ходить, да и на людях не стыдно в этом было б показаться. Он мял в пальцах плотную тёмно-синюю ткань, даже мысленно опасаясь думать, сколько стоит подобная одежонка. Это что ж он его, покупает что ли, этот русский? И пока Дазай был в размышлениях, как ему получше включить гордого самурая, зубы выбили от холода дробь, а руки сами натянули на плечи парадное одеяние, и завязали пояс. Он посмотрелся в небольшое зеркало на стене, пытаясь поворачиваться так, чтобы хоть как-то рассмотреть себя в нём, а коварный Фёдор, бросив на него усмешливый взгляд, молча разбирал покупки, а затем подошёл к Дазаю сзади, обнял покрасневшими от холода руками обтянутую летящими птицами спину, пряча озябшие ладони Дазаю в подмышки, чтобы согреть свои руки, уткнулся лицом в курчавый затылок, пахнувший шампунем и пробормотал: — И скоро должны будут привезти раскладной диван, а то этот старенький футон ещё одной такой ночи не выдержит.