Сегодня ночью

Мидория возвращается сегодня ночью. Шото мельком глядит на часы в углу экрана: 16:48. Когда он смотрел в прошлый раз — примерно вечность назад — часы показывали 16:40. Какая-то неумолкающая крохотная частица души упрямо твердит, что всё это просто розыгрыш, обман чувств. Может, проделки какого-нибудь злодея — правда, Тодороки сомневается, что найдётся такой, который будет надоедать подобными мелочами, а не попытается подорвать агентство ко всем чертям. А может, так издевается тот пацан, Кота, его собственный стажёр, который абсолютно точно и на все сто процентов влюблён в Мидорию, «его героя», и, кажется, затаил на Шото серьёзную обиду. А может... Кое-кто просто нервничает и никак не может отвлечься. Потому что. Мидория возвращается сегодня ночью. Ещё один короткий взгляд на часы — 16:50 — заставляет быстро оглянуться, проверяя, нет ли рядом наблюдателей, и бессильно стукнуться головой о стол. Столешницу покрывает иней — не потому, что Шото не в силах контролировать свой лёд, а просто потому что он раздражён и не может найти себе места, а вырисовывать ледяные узоры на столе приятнее, чем пялиться в экран и пытаться вымучить из себя хоть строчку отчёта для полиции. Он догадывался, что открывать собственное агентство будет нелегко. И даже знал, сколько бумажной работы это принесёт. Но всё, что потребовалось — это тяжёлая рука на плече и уверенная, солнечная улыбка. А потом ещё и «Мы справимся» — и всё, Шото готов открыть агентство, готов уйти из геройства и основать фабрику по производству льда, готов пойти в турпоход по Японии, готов бросить весь мир к ногам одного-единственного человека, стоит ему только слово сказать. Вот бы этот человек почаще бывал дома. Когда они выпускались, то неплохо понимали, что их ждёт. Они видели геройскую жизнь — насмотрелись на неё изнутри, так сказать, отражая одно нападение за другим во время учёбы. Геройство было не той работой, на которую ты приходишь к девяти утра, уходишь в шесть, и у тебя есть выходные и праздники. Геройство — это когда в три ночи с субботы на воскресенье ты подрываешься с постели и несёшься на поле боя, по пути натягивая костюм и запихивая в себя энергетический батончик. Времени на себя и на других остаётся мало — и это нормально. Ожидаемо. Но Мидория... дай ему омут — и он прыгнет в него с головой. С их выпуска прошло семь лет. С момента, как герой Деку занял первое место в топе, прошло пять. Неудивительно, в общем-то — он успел завоевать себе славу ещё во время обучения в академии, а дальше оставалось просто быть собой. Никто этому не удивился — ни одноклассники, ни учителя, ни даже сам Изуку. Поплакал от счастья, конечно. Но не удивился. После этого его жизнь превратилась в безумную карусель. И как бы Шото ни поддерживал все его начинания, как бы ни радовался успехам, как бы ни помогал справляться с навалившейся ответственностью, ему... ему не хватало Изуку. Мидории. Ему не хватало Мидории. И всё ещё не хватает. — Ты всё ещё здесь? — бурчит недовольный голос, и Шото отрывает голову от стола. Глубоко внутри ему неловко, что его застали в таком положении — уткнувшимся в столешницу и, скорее всего, вздыхающим — но он предпочитает этого не показывать. Особенно Коте, этому маленькому засранцу. Не то чтобы парень плохой — он не похож на Бакуго в его «лучшие» годы, как минимум. Но между ним и Шото молчаливая, очевидная вражда, озаглавить которую можно как «Я люблю Изуку больше, чем ты». Они преуспевают в ней с переменным успехом — в конце концов, Тодороки слишком гордый, чтобы таскаться за Мидорией преданным хвостиком. Кота тоже — но он всё равно таскается. Мельком Шото думает, стоит ли отчитать пацана за дерзость, но потом забивает. Больше в его кабинете никого нет, а с Котой они знакомы уже десять лет, и наедине играть в про-героя и стажёра бессмысленно. — Где мне ещё быть? — Караулить Деку в аэропорту? — предполагает Кота, рассеяно шевеля пальцами и переплетая между ними тонкую струйку воды. — Ты же всегда так делаешь. Шото хотел бы поспорить, да не может. Единственная причина, по которой он здесь — он не знает, когда именно прилетает Мидория, и прилетает ли вообще. Может, он приедет на поезде. Да хоть на вертолёте примчится — и такое бывало. С Мидорией нет ничего невозможного. — Если бы я знал, что он уедет практически на всю мою стажировку, ни за что б к тебе не пошёл, — опять бурчит Кота. Что ж, это правда. Единственная причина, почему он пришёл в агентство Тодороки — это Мидория. Но Мидория в очередной раз уехал. И вот они опять, те же мысли. Если подумать, сколько суммарно лет Тодороки видел его за последние семь? Года три? Четыре от силы. В самом начале было терпимо — Мидория часто путешествовал по Японии, но за пределами страны бывал редко. За последние полгода он был дома три дня, потом неделю, потом ещё полторы. А в промежутках — носился по континентам, заслуживал титул Символа Надежды. Заслуживал. Как будто очень давно не заслужил. Сказать, что Тодороки скучал — ничего не сказать. Но чувства всегда притуплялись со временем, особенно когда Мидория неделями не звонил, только изредка скидывал сообщения: «Я в порядке», «Скучаю» и иногда даже «Смотри, как тут красиво!» За последними словами обычно следовало сэлфи Мидории в геройском костюме на фоне какого-нибудь заката, водопада или подобного — честно сказать, на природу Шото внимания не обращал. Но недельное молчание — это ничего. Хуже всего было в два момента: когда Мидория уходил и, как ни странно, когда он возвращался. Иногда второе было тяжелее первого. Иногда настолько, что Изуку превращался в Мидорию даже в мыслях. И это было глупо. Пытаться не привязываться к человеку, который десять лет держит в руках твоё сердце — глупо. — Иди домой, а? Тоску нагоняешь, — с громким усталым вздохом произносит Кота, и, кажется, до этого он говорил ещё что-то, но Тодороки не слушал, слишком погруженный в свои мысли и в воспоминания о россыпи тёмных веснушек на чужих щеках и плечах. — Отчёт, — Тодороки кивает на экран (и, не удержавшись, вновь смотрит на время. 16:59. Твою же мать). Кота закатывает глаза. — Ты такой тупой, — говорит он с искренним непониманием. Скорее всего, из разряда «Как мог Мидория сойтись с таким идиотом». Тодороки щурится, сжимая губы в тонкую линию. Слова его не задевают — но раз он умеет делать суровый вид, то сейчас самое время им воспользоваться. — У тебя в распоряжении целое агентство и личный стажёр, а ты пишешь отчёт сам? Валил бы. Хоть сделаешь вид, будто ты функционирующий взрослый. Не знаю, выкинешь горы коробок из-под доставки. В голосе Коты — явная издёвка, но Тодороки плевать. Нет у него дома никакой горы коробок. (Он выкинул их вчера, как только Кацки передал, что Мидория возвращается.) Но мелкий действительно предлагает дельную вещь, и Тодороки не в силах сопротивляться. Ему кажется, что ещё немного — и он сойдёт с ума. Поэтому через пятнадцать минут Кота пишет отчёт, вальяжно развалившись в кабинете Тодороки, а сам Шото идёт домой, искренне пытаясь не думать, как проведёт остаток вечера. Мозг любезно предлагает поспать, потому что когда Мидория вернётся, уснуть уже не получится, но Шото точно знает, что не заснёт и сейчас. Всё валится из рук, его практически шатает, тошнит от волнения, ему хочется делать что-то, но он не знает, что именно, поэтому берётся сразу за всё одновременно — пытается убраться, помыть посуду, погладить одежду, принять душ, приготовить Мидории кацудон — но в итоге не делает ничего. Он не видел его почти два месяца. Когда Шото бросает все дела и садится на диван, обессиленный, на часах 18:50. Мысли начинают крутиться вокруг Мидории, но теперь даже думать о нём физически больно. Ох, как же Шото ненавидит ждать его из командировок. Как же он ненавидит ощущать, как под кожей ходят жар и холод, от которых начинает знобить. Он дёргается от каждого звука, каждый раз смотрит на часы — 19:02, 03, 05 — и проклинает себя. Попытки залипнуть в соцсети бессмысленны. Киришима завалил его личку бесконечно смешными мемами, где фигурирует в основном орущий Кацки, и в ответ Шото отсылает смеющийся смайлик. Когда часы показывают 20:00, Шото понимает, что больше не в силах притворяться вменяемым взрослым человеком. Он умеет бороться с нервами только двумя способами — и один из них включает крепкие, тёплые объятия человека, о котором он сейчас предпочитает не думать, — поэтому он выбирает, разумеется, второй. Довести себя до состояния, когда голова не соображает от усталости. Поэтому он выходит на пробежку, и каждая её минута сопровождается паникой: вдруг тот-кого-нельзя-называть уже вернулся домой? Разум подсказывает, что он приедет за полночь, может, часа в три ночи. Сердце упрямо колотится и твердит разворачиваться и нестись к дому. Честно, иногда Шото чувствует себя не вторым — иногда третьим, спасибо Кацки — героем в стране, а второкурсником ЮЭй, вспыхивающим в прямом и переносном смысле, когда разговор заходит о конкретном его однокласснике. Тогда всё было одновременно сложнее и проще. Сейчас... Шото многое бы отдал, чтобы, как раньше, вплести пальцы в копну зелёных волос, как только ему заблагорассудится, и зацеловать прячущиеся в румянце веснушки. И когда он только стал таким романтиком? Отношения на расстоянии как-то странно на него влияют. Вместо одного привычного часа его пробежка растягивается на два. Под конец его откровенно колотит — возможно, стоило больше сосредотачиваться на дыхании и меньше витать в облаках, — но это неплохо. Это позволяет простоять дома под тёплым душем подольше, наслаждаясь пустотой в сознании и покалыванием в теле. До полуночи меньше полутора часов. Они походят с комом в горле, но Шото знает, что дальше будет только хуже. Он, разумеется, не ошибается. Как только время переваливает за полночь, начинается фаза тревоги. Да, ещё одна проблема, когда невозможно толком связаться и спросить, как дела — начинаешь автоматически подозревать, что дела очень, очень плохо. Сколько раз Шото просыпался среди ночи, бледный, взмокший и одинокий, и долго, очень долго звонил на знакомый номер, не получая никакого ответа? Больше, чем хотелось бы признавать. Но это его собственная вина. Ни в коем случае не — не произноси имя, не произноси имя, не произноси имя — Изуку. Отлично, Тодороки, ты молодец. Можешь пожать себе руку. Ворота эмоциональной нестабильности, открывайтесь. Время после полуночи ужасно. До полуночи есть обратный отсчёт, точка, к которой стремишься. После — только неопределённое ожидание, которое может закончиться ничем. «Ну, зато ты станешь героем номер один», — как-то раз «пошутил» Изуку. А после этого они подрались. И казалось бы — столько часов, дней, недель пережито. Что такого — перетерпеть пару часов? Но каждый раз тошнит так, как не тошнило даже перед выпускными экзаменами. А потом — на часах 1:32 — Шото, наконец, слышит шум мотоцикла, и у него одновременно останавливается сердце и отрастают крылья, потому что он, кажется, перелетает пару пролётов лестницы разом, спеша спуститься на улицу. Там, под тусклым светом фонарей, с мотоцикла слезает человек в светлых джинсах и белой футболке, подписанной как «геройский костюм». На нём всё ещё шлем, но когда он снимает его и берёт под руку, Шото срывается с места, и вскоре шлем с глухим стуком падает на асфальт. Льётся смех — звонкий и уже практически стёршийся из памяти, и Шото впитывает его, то ли прижимаясь, то ли прижимая Изуку к себе. Несколько секунд они не говорят, не шевелятся. Нет никаких горячих поцелуев, нет блуждающих по телу рук, убеждающихся, что всё хорошо, что нет ран и переломов. Нет пальцев, путающихся в волосах, отросших с последней встречи. Есть только первые мгновения, болезненные и ужасные, когда лопнувшее напряжение оставляет за собой неизлечимый шрам. — Хорошо, что ты не спишь, — шепчет Изуку так радостно, будто из него сейчас не выжмут все внутренности. Впрочем, вряд ли Шото физически на это способен. Изуку — как маленький танк. Такой же зелёный, непробиваемый (и прёт напролом). В ответ на его слова Шото издаёт странный горловой звук. Формировать слова — сложно. Всегда было, есть и будет. Изуку смеётся. От него пахнет потом, кофе и, видимо, самолётом. Скорее всего им — Изуку часто оставляет мотоцикл на парковке аэропорта, чтобы по возвращении вернуться на нём домой. Когда он всё-таки разжимает руки, они поднимаются в квартиру. Изуку с интересом оглядывается, заново запоминает знакомый интерьер, ищет отличия — «О, ты купил новые стаканы! А это что, графин в форме гранат Каччана? Дай угадаю, он сильно бесился?» — а Тодороки просто следует за ним тенью и кивает. В такие моменты он... не счастлив. Он никогда не счастлив, когда Изуку возвращается. Потому что это значит только одно: ему придётся снова уйти. Они в гостиной, у окна, когда Шото не выдерживает и впервые открывает рот. — Когда ты уедешь? Не «Я скучал», не «Я люблю тебя», не «Пожалуйста, пожалуйста, никогда больше не уходи». Изуку осекается на полуслове, оборачивается к нему. Выпрямляется. Одного взгляда хватает, чтобы понять, кто перед ним. Герой. Лучший в стране, а может, и в мире. — Я не знаю, но скоро, — честно говорит он. В мире много преступности. В Японии всё не так уж и плохо. Изуку нужен там. Изуку нужен людям. Ещё Изуку очень, очень нужен самому Тодороки, но это как вопрос из тестов в интернете: кого вы спасёте, весь мир или одного идиота, который, видимо, не в состоянии существовать как отдельная от вас человеческая единица. Ах, слышал бы это сам Изуку, обеспечил бы Тодороки излишне близкое знакомство с Детройтским ударом. Видимо, Изуку понимает направление его мыслей по лицу — он единственный помимо женщин семейства Тодороки способен на это, — и его взгляд мрачнеет. — Прости, — говорит он. Искренне. Устало. — Хреновый из меня парень. Парень из Изуку не просто хреновый, а поразительно хреновый. А ещё поразительно чудесный. В общем и целом: идеальный для Шото, который понятия не имеет, что такое здоровые семейные отношения. Иногда ему кажется, что герои в принципе не в курсе, что такое здоровые отношения, будь то дружба или любовь. — Не говори так, — все же ровным голосом просит он. Изуку только мелко пожимает плечами и смотрит виновато и уныло. Ему двадцать пять, но в такие моменты — как будто снова пятнадцать, огромные глаза и округлые щёки делят возраст практически на два. Сердце щемит от тоски по нему. — Я скучаю, — вырывается изо рта Шото. Губы тут же сжимаются. Он не планировал это говорить — просто вырвалось. — Но я здесь, — робко замечает Изуку, делая шаг вперёд. Ах, эти неловкие моменты после встречи — после первых объятий они оба боятся друг друга коснуться, а Шото особенно, потому что Изуку стоит у окна, на него падает слабый свет, и он прекрасен. Неприкасаем. — Ненадолго, — сухо сглатывая, замечает Шото. Он очень надеется, что под каменным выражением лица видно эгоистичное «Да наплюй на всех и останься здесь!», которое он никогда не скажет. Прятать Изуку от мира — это злодейство. — Ты знал, на что идёшь, — а ведь пару лет назад это было бы слёзное извинение. Сейчас же Изуку смотрит с болью, но решительно. Как бы ни хотелось Шото, как бы ни хотелось самому Изуку, но он в первую очередь герой, и уже во вторую — всё остальное. Они оба понимали, что геройская семья — такой же оксюморон, как горячий лёд. Уж Шото ли не знать. И всё же, он не может молчать. — Я устал, — честно говорит он, зарываясь пальцами в волосы и убирая их со лба плавным, но грубоватым движением. Мизинец задевает шрам — неприятное ощущение, но давно уже привычное. Изуку смотрит на него неожиданно напряжённо. С ожиданием. — Не могу так жить. И эта улыбка на губах Изуку, такая нежная и печальная, лучший ответ. Как он умудряется улыбаться даже сейчас? — Ты уходишь, тебя нет месяцами, ты не звонишь и не пишешь — и я понимаю, почему, правда. Потом ты возвращаешься, но мы работаем целыми днями — и ты снова уходишь. И иногда, я думаю... — Шото морщится, понимая, как неправильно это звучит, — ...лучше бы я оставался один. Изуку трогает его за руку, гладит по костяшкам, побуждая продолжать. Его улыбка померкла, глаза серьёзны, но угрозы нет. Но Шото всё равно чувствует, что его несёт. Его отношения с Мидорией — первые и единственные. Тот самый первый блин, который превратился в странный, печальный ком, всем своим видом намекающий, что, в общем-то, пора в помойку. Потому что ни Шото, ни Мидория не умеют встречаться. Они разные. Они натыкаются друг на друга, не понимают, притираются даже сейчас, после стольких лет. И всё же, ничто на свете не приносило Шото столько счастья. И столько боли тоже. — Я... Мидория, ты... — Изуку сжимает руку, смотрит хмуро, и Шото поправляется. — Изуку. Ты делаешь меня несчастным. Это честно, но грубо — он понимает, что облажался, когда пальцы Изуку замирают на мгновение, будто он не уверен, что стоит продолжать. Что его прикосновения желанны. Мысленно Шото даёт себе оплеуху. — Нет, не ты. Тот... тот Изуку, который у меня в голове. Зелёные брови ползут вверх — в отличие от Шото, Изуку на удивление приземлённый парень, и если и воображает что-то, то это связано с героями, или с новым снаряжением, или с новым приёмом, или с чем угодно, лишь бы геройским. Он не тот, кто будет выдумывать себе мысленного парня, строя его на том, которого он не видит месяцами. — Давай так, — осторожно говорит Изуку, сжимая обе ладони Шото. Опасливо. — Если ты хочешь расст... — Как будто с тобой это сработает, — искренне вздыхает Шото, и Изуку расслабляется просто мгновенно. Ну да, не сработает. Они уже расставались — идиоты — сразу после академии, потому что не хотели «мешать друг другу». Их расставание закончилось три месяца спустя головокружительным примирительным сексом, который и примирительным-то назвать было нельзя — они даже не ссорились. — Да, тебе придётся терпеть меня до конца жизни, — хихикает он, и в его словах такая уверенность, что «выдуманный» Изуку в голове Шото слегка бледнеет. Но не исчезает бесследно. До конца жизни. Да, до конца жизни — было бы неплохо. — Я боюсь, что ты передумаешь, — честно говорит ему Шото. Он редко позволяет себе быть таким открытым с людьми, но Изуку — совсем другое дело. Изуку одним своим видом вызывает желание выдать все свои страхи, все свои секреты. — Я боюсь, что ты устанешь уходить и возвращаться, и просто уйдёшь. Я боюсь, что ты... не знаю, найдёшь себе кого-нибудь... — эмоционально стабильнее, красивее, умнее, сильнее, лучше по всем параметрам. Не генетического монстра. — Это такой я у тебя в голове? — спрашивает Изуку. Качает головой. Его улыбка угасает, но не до конца. Шото чувствует, что если бы не ночь и усталость, Изуку бы уже промыл ему мозги вдохновляющей речью. Но если Изуку упрямый, то и Шото тоже. Ох, даже очень. — Нет. То есть, да. Я... не уверен, — он честно пытается подобрать слова. Да, Изуку в его голове бросил его тысячу раз, столько же умер, и столько же — просто не вернулся домой, канул в Лету и оставил его одного. Впрочем, Шото не столько боится остаться один — он умеет быть один — сколько не хочет остаться без Изуку. Серьёзно. Как вообще от него отказаться? Наконец, он бессильно стонет. — Ты, — говорит он, — ты... тебя не достать. Как героя. Как... человека. Я всегда видел пропасть между отцом и Всемогущим, но... между нами... я даже не знаю, как это назвать. — Шото, ты второй герой Японии, — осторожно замечает Изуку. Его ладонь, шероховатая, но нежная, наконец-то касается его щеки. Первый контакт помимо рук. — И я рядом. Во всех смыслах. — Нет, — фыркает Шото, чувствуя себя подростком. Ему явно нужно записаться на ораторские курсы, потому что мысли в голове — каша, и рядом с Изуку очень тяжело держать себя в руках и не начать просто мычать и хлопать ртом, как рыба. — Ты... как... помнишь тесты в ЮЭй? — неожиданно спрашивает он. Изуку кивает. Ещё бы. — Ты мог быть первым в классе, написав тест на 20 из 20 — а я был вторым с 19. И да, это была ерунда. Но сейчас, ты... ты как будто написал тест на 1000 из 1000, а я на 1 — и второй я только потому, что остальные написали на ноль. Понимаешь? — Ох, Шото... — Ты лучше меня, Изуку. И пока ты не... — ладонь Шото проворно закрывает Изуку рот, и тот хмурится, высовывает язык, облизывает её, как ребёнок, но это не противно. — Молчи. Ты постоянно хвалишь Кацки, но сам комплименты принимать не умеешь. Ты лучше меня. Лучше всех нас. Ты первый герой, ты Символ Надежды, ты... — Да, да. Изуку Мидория, приятно познакомиться, — Изуку толкает его в грудь, легко, но достаточно, чтобы заставить Шото сделать шаг назад. — Шото, пожалуйста, сколько раз мы об этом говорили... — Я не хочу, чтобы однажды ты пришёл, просто собрал свои вещи и ушёл, потому что на самом деле нас ничего не связывает, — выпаливает Шото, пытаясь донести странные чувства, засевшие в груди. Вот бы он их понимал: всё было бы куда легче. — Ты же знаешь, что этого не случится. Я клянусь. Что я ещё могу сделать, чтобы тебе это доказать? Хочешь, заберусь на Токийскую башню и прокричу с неё, что люблю тебя? — ах, Изуку начинает раздражаться. В его глазах появляется упрямый блеск. Ещё немного — и он начнёт хмуриться, потом кричать, а потом Шото не сможет вставить и слова, потому что его завалят поддержкой и любовью. — Ты с неё свалишься. — Спорим? — в его глазах вызов. Шото искренне думает согласиться и посмотреть, но нет, не сейчас. Он не хочет переводить всё в полушутливую перепалку. Ему слишком тяжело для этого. — Нет. Чего я хочу... хочу, чтобы ты больше не уходил, — честно признаётся он. А потом добавляет: — Невозможно, знаю. Но хочу. Привязать тебя к себе, чтобы ты не сбежал. Хочу занимать часть твоей жизни. По-настоящему. Я ведь даже в больницу к тебе прийти не смогу, если что-то случится. Мы друг другу никто. Это задевает Изуку сильнее, чем он ожидал. Но в голове начинает формироваться неясная идея. Сердцем Шото её понимает. Сердце ноет так, что больно физически. — Я хочу знать, где ты, когда тебя нет. Заставить тебя писать. Ты ведь пишешь иногда Кацки, — и нет, он не ревнует, ведь сообщения Кацки сугубо рабочие. Но ведь они есть. Сама возможность есть. — Хочу... Изуку. Я хочу тебя. Как человека. Себе. Мысль, неясная, принимает очертания. Судя по глазам Изуку, он уже всё понял — не удивительно, он всегда соображал быстрее. И его глаза огромные, удивлённые, неверящие. — Погоди, Шото, п-помолчи-ка секу... — Я хочу заткнуть всех в Интернете, кто говорит, что ты меня бросил, когда тебя долго нет. Ты представляешь, сколько раз я ввязывался в споры с фейка? Не представляешь. А сколько раз ко мне подходили на улицах и предлагали пойти на свидание? Не представляешь. Я хочу, чтобы все видели, что я твой. И чтобы все видели, что ты мой. И Кота тоже. — К-кота? Ты пр... — Ему до совершеннолетия три года, и если он хоть в шутку предложит тебе встречаться, я его заморожу, — честно предупреждает Шото. Он даже не шутит. Изуку смотрит на него с открытым ртом, как будто не знает, что сказать. Рот раскрывается ещё больше, когда Шото опускается на колени. Он сам не особо понимает, что делает. Он сошёл с ума. Официально. Врачи говорили, что постоянная смена температур не пойдёт ему на пользу, но он не ожидал, что повредится мозг. Ничем другим он объяснить это не может. — Я... — голос хрипит. О господи. Что он творит. Что он творит. Что он... — Я. Изуку. Пожалуйста. — Что пожалуйста?! — а вот Изуку пищит. Он красный, как томат, и одной рукой пытается закрыть лицо. Прячется в сгибе локтя, но глаза всё равно видны, огромные, сверкающие. У Шото кружится голова. Скорее всего, потому что в данный момент он не очень помнит, как дышать. Он не был к этому готов. Но отступать поздно. Он уже у его ног. — Изуку. Помнишь Спортивный фестиваль? — Изуку помнит, конечно. Шото тоже помнит. А ещё он помнит, как чуть не отключился от гипотермии, и сейчас близок к тому же. Но замечает это только тогда, когда берёт Изуку за левую руку — испещрённую шрамами — и на пальцы его забирается иней. Это потому что Шото страшно. Если ему страшно, он первым делом использует лёд. — Как же ты тогда меня взбесил. Я тогда даже немного понял Кацки. Потому что ты... забираешься... в самую душу, и сидишь там, и не уходишь, и какой же ты упрямый, Изуку. — Сам т-такой, — это уже настоящий всхлип, и хотя Шото не видит его губ, он понимает, что они дрожат в улыбке. — Изуку... Изу, — его голос всё ещё хриплый, но страх успокаивается, потому что он уже знает ответ. В голове столько мыслей, столько всё, что он хочет сказать, столько метафор и сравнений, но он уже и так затянул. Хватит. Все слова он скажет потом. — Выходи за меня. Секунду Изуку смотрит на него полными слёз глазами, а потом включается фонтан — и его ноги подкашиваются. Не поймай его Шото, они оба завалились бы на пол, но так Изуку сидит у него на коленях и обнимает, рыдая в голос. Знакомая реакция. Привычная. — Прости, что у меня нет кольца, — бормочет Шото. — Я не ожидал. — О, правда?! — он практически воет. — Ты не ожидал?! Ответа нет, да он и не нужен. Несколько минут они просто сидят на полу, пальцы Шото в волосах Изуку, плечо мокнет от слёз, его взгляд направлен в никуда. Краем глаза он замечает часы. На них 2:02, и хотя он не верит в приметы, всё равно загадывает желание. Вслух. — Пожалуйста, скажи «да». Его ответ — ещё больше слёз и горячий влажный поцелуй в плечо, большее, на что способен Изуку. Его дыхание судорожное, прерывистое, его бьёт дрожь — и лишь через какое-то время Шото различает среди плача голос. — Да, да, да, да, да, — бормочет Изуку, чуть покачиваясь вперёд и назад. Ох. Ох. Шото знал ответ — но услышать его. Это. Неожиданно. — Серьёзно? — он сам не знает, почему слово сорвалось с губ. Но ощущает лёгкий удар кулаком в бок — что ж, судя по всему, весьма серьёзно. — Идиот! — рыдает Изуку, а потом отстраняется, смотрит в глаза и... Разумеется, он целует его, подкрепляя слова делом. Скользит пальцами по прямым разноцветным волосам, дёргает за них, как в наказание, отрывается от губ — влажно, горячо дышит, не сводя взгляда, отчего Шото согревается моментально, покрываясь пятнами румянца. — Завтра, — голос Изуку всё ещё дрожит, — завтра мы пойдём. И купим кольца. И успокоительное. Потому что мне оно понадобится. И маме. И твоей маме. И Всемогущему. Нет, погоди, может, лучше сказать Айзаве-сенсею, чтобы он подготовил его? Потому что мне кажется, что он не выдержит, потому что я тоже, кажется, не выдержу, о господи, Шо, у меня сейчас сердце встанет, ты слышишь, как оно стучит, потому что о-оно в груди, и в горле, и в ушах, и г-губы колет, и... Шото чувствует его сердцебиение. Но у него самого на душе на удивление спокойно. Пока что. Завтра, когда они пойдут за кольцами, он, скорее всего, заморозит как минимум половину квартала. Случайно, конечно же. А может, и нет. Но одно он знает точно. Как только он наденет на палец Изуку кольцо, они пойдут в агентство, и он покажет их руки Коте — чтобы тот точно знал, чей теперь Деку герой.