Просто люди

Герой Деку ступил на груду искорёженного металла и бетона, бывшего когда-то зданием, и Кацки замер на середине шага. Кровь застыла в жилах. По коже, несмотря на ад пылающих после взрыва обломков, пробежала дрожь. Деку, окровавленный, выхваченный со спины ослепительно-ярким светом прожектора, с перепачканным сажей лицом, тяжело шагнул вперёд, затем снова, и ещё раз — медленно, с трудом. Перед глазами мелькнул другой человек — могучий и непобедимый, точно так же возвышающийся над полным боли кошмаром, лежащим у его ног. Но лёд сковал конечности вовсе не от схожести. Нет. Что пугало, что по-настоящему пугало — то, насколько они различались. В руках Деку не было десятка благодарных жителей, спасённых от неминуемой смерти. Не было улыбок и радостных возгласов. Не было смеха. Герои, спасатели и полиция сновали мимо Кацки, толкая его, не замечая, спеша попасть куда-то. Никто не обращал внимания на героя Деку, и Кацки, возможно, впервые обрадовался этому без малейшей доли злорадства. Потому что Деку прижимал к груди худого, вяло провисшего в его руках подростка, окровавленного и изломанного. И зелёные глаза не светились решимостью спасти и помочь. Скрытые тенью спутанных волос, они были тусклыми, блеклыми, мёртв... — Бакушинчи-сан, Бакушинчи-сан, вы нужны в секторе 3-Н, пожалуйста, — раздался в наушнике трескучий голос, и Кацки не сразу понял, что обращаются к нему. Он моргнул — Деку ступил с обломков на землю — и видение распалось. — Бакушинчи-сан? — Принял, — ответил он запоздало, провожая взглядом Деку, который направился прямиком к машинам скорой помощи. Он смотрел, как Деку осторожно укладывает подростка на носилки, как переговаривается о чём-то с подбежавшим врачом — и видел, как затряслись его плечи, когда хрупкое тело накрыли первой попавшейся под руку тканью. А потом отвернулся — и ушёл, прекрасно зная, что, когда спасательные работы закончатся, Деку он уже не увидит.

* * *

Все они — все герои, все выпускники ЮЭй, весь бывший А-класс — сталкивались со смертью. Это было, в общем-то, абсолютно естественно. К счастью, нечасто — к несчастью, неизбежно. Кацки старался не придавать этому особого значения. Он вбил в себя понимание, что люди умирают. Вбил в себя понимание, что спасти всех невозможно, особенно если дело доходит до терактов, до стихийных бедствий, до того, что им, героям, неподвластно. И всё же он знал, что одно дело — смириться со смертью тех, кому ты изначально не мог помочь. Другое — когда умирают у тебя на руках. Пацан, по словам врача, разговаривавшего с Деку, умер от кровопотери. После взрыва и обрушения здания он напоролся бедром на железный штырь, а сверху его ноги придавило бетонной плитой и раздробило кости напрочь — и когда Деку нашёл его, спасти его было уже невозможно. Но Кацки был прекрасно знаком с тупым ходом мыслей своего Деку. И хотя больше врач ничего рассказать не смог, он представлял, что было потом. Деку вытащил его — и, понимая, что жить пацану осталось всего несколько минут, провёл их с ним рядом, скорее всего, бормоча что-нибудь успокаивающее и абсолютно лживое: «Всё будет хорошо», «Ты обязательно справишься», «Я здесь». Кацки практически слышал дрожащий голос у себя в голове, и из-за него хотелось что-нибудь пнуть, а потом взорвать, а потом снова пнуть догорающие обломки. Сраный Деку. Сраный Деку и его сраное сострадание. Он сбежал с места теракта до того, как до него успели добраться СМИ, и Кацки последовал его примеру, оставляя остальных героев разбираться с паникующими журналистами. Похуй на всех — он был не в духе. В первую очередь он отправился домой, в собственную квартиру — Деку там, что не удивительно, не оказалось, только валяющиеся на полу повседневные кеды и стоящая на кухне кружка с недопитым чаем напоминали о том, что он был здесь всего несколько часов назад, ранним утром, до того, как отправиться на работу. Ну, не пришёл он, и хер с ним. Кацки не собирался гоняться за ним по всему городу, чтобы агрессивно утешать — вот ещё, блядь. Вместо этого он пошёл в душ и постарался соскрести с себя сажу и кровь, собственную и чужую, но тусклые зелёные глаза не выходили из мыслей, и руки чесались от раздражения, постепенно переходящего в ярость. Не проведя в душе и получаса, Кацки наспех домылся, заставил себя полностью высушить волосы, а потом переоделся в нормальные вещи, схватил стоящий в коридоре рюкзак, запихнув в него чёрную с рыжими полосами толстовку, и вышел из дома, пытаясь логически рассудить, куда мог отправиться Деку. Его собственная квартира исключалась — у Кацки были ключи от неё, а Деку, скорее всего, хотел побыть в одиночестве. По этой же причине исключался дом Мидории-сан — пожалуй, к ней Деку пришёл бы завтра или, может, завалился бы среди ночи. Вариантов оставалось несколько — квартиры половинчатого уебка или круглолицей, куда Деку сбегал каждый раз, как они с Кацки ссорились — то есть, относительно часто. Повинуясь собственному чутью, Кацки повернул в сторону центра города, где проживал Тодороки, который сейчас улетел в командировку, что делало его квартиру отличным укрытием для рыданий. По пути он всё же сделал небольшой крюк и заглянул домой к Деку, но нашёл там только валяющийся на полу костюм, сорванный в очевидной спешке, и выпотрошенный шкаф, одежда из которого горой валялась на полу. Значит, Деку заходил переодеться — и, судя по всему, ему было хуже, чем Кацки думал. Здесь в рюкзак к толстовке отправились ещё и большие наушники Деку, краем глаза замеченные в комнате. Оставалось только найти этого идиота.

* * *

Идиот нашёлся именно там, где и ожидалось — сидящим в гостевой спальне квартиры своего лучшего друга. Когда Кацки вошёл — предварительно отыскав запасной ключ в почтовом ящике — Деку даже не вздрогнул, только издал тихий прерывистый вздох. Он сидел спиной к двери комнаты, на полу у кровати, упирался подбородком в поджатые колени и смотрел в окно, на небо. Кацки скинул рюкзак на кровать и бесцеремонно завалился рядом, вытягивая ноги с протяжным выдохом. Деку не пошевелился. Судя по красным опухшим глазам, самая тяжёлая часть истерики уже прошла, выпив из него все силы. Иногда Кацки казалось, что сделай с ним что-нибудь в таком состоянии — толкни, например, или попытайся поднять — и он просто завалится, как безвольная кукла, и даже не попытается сопротивляться. Но вместо этого Кацки обернулся к нему, сгибая ногу в колене, опираясь о неё локтем и подпирая щеку ладонью. — Ну? Ответом ему послужил ещё один судорожный вздох. Деку закрыл глаза, сглотнул, открыл снова — ресницы у него были влажные, слипшиеся от слёз, на веснушчатых щеках выступал нездоровый румянец. В такие моменты Кацки разрывался между очень старой, очень въевшейся привычкой надавить сильнее, ткнуть в самую рану — и новым, ещё не до конца прижившимся желанием помочь. Раздражённо кривя губы, он протянул к Деку руку — тот не отстранился — и зарылся пальцами в спутанные зелёные кудри. Надавил, заставляя его стукнуться носом о колени, и отпустил, вместо этого закидывая руку на кровать позади его плеч. А Деку так и продолжил сидеть и бездумно смотреть перед собой, и... И пиздец, как же это бесило. Ну не справлялся Кацки с ролью первой психологической помощи для бедных, ну и что ему надо было с этим поделать? Ну не умел он успокаивать одним своим присутствием, как сраный Деку, и правильные слова подбирать не умел — и что теперь? — Посмотри на меня! — рявкнул он, рывком поворачивая Деку к себе, и тот вскинул голову, стискивая зубы. — Чего тебе? — спросил он резко, затравленно, обнимая себя за плечи рукой. Защитный механизм. Кто бы, блядь, знал, как Кацки ненавидел, когда Деку от него защищался. — А сам не врубился? — выплюнул он. — Это не я тут реву уже который час. Что-то мелькнуло в зелёных глазах — что-то дикое и злое, такое непривычное, и на мгновение Кацки был уверен, что сейчас Деку его ударит — но вместо этого он шлепком сбросил с плеча чужую ладонь и попытался подняться. Но нет уж — Кацки не собирался его отпускать, и через несколько секунд борьбы и барахтанья Деку оказался в его руках, прижатый щекой к груди. — Пусти. — Крепкие пальцы впились в бицепс, но Кацки прижал его к себе крепче. Если Деку так хочет вырваться — пусть использует причуду. — Выпусти меня, Кацки! — О, тяжёлая артиллерия? — рыкнул он в ответ, встряхивая Деку, насколько позволяла поза. — Заставь меня. И на этих словах шею пронзило болью — до Кацки даже не сразу дошло, что происходит, и лишь через несколько весьма неприятных мгновений он осознал, что Деку — что эта хренова мелкая плакса его укусила. Первым порывом было взреветь «Ты ебнулся?!» и оторвать его от себя, и он сделал бы это, но сдержался — и просто неуклюже погладил Деку по голове. Тот вздрогнул. Новое поглаживание по лопаткам — и зубы разжались, а с губ сорвался слабый всхлип. — Успокоился? — недовольно спросил Кацки, потирая ноющую шею, и Деку едва заметно кивнул, пряча лицо у него на груди. Ему было очевидно стыдно, но Кацки решил, что сейчас не время для издёвки, потому что несмотря ни на что, это было... не слишком-то похоже на Деку. Особо не церемонясь, он подцепил пальцами его подбородок и вынудил поднять голову, заглядывая в глаза. — Это случается, задрот, — сказал он, «задрот» — старая привычка, давно потерявшая жар и силу. — Люди умирают. Слабый огонёк, появившийся в зелёных глазах от потасовки, угас вновь. Но ничего. Кацки не собирался нянчиться с ним и делать вид, будто ничего не произошло. Лучше уж пустить кровь сразу, чем оставить рану гнить. — Заканчивай с этим. Нельзя спасти всех. Деку в его руках ощутимо дёрнулся, судорожно втянул в себя воздух, а затем отвёл глаза в сторону; его руки легли Кацки на пояс, и очень медленно он сжал его в объятиях. — Прости, — тяжело выдохнул он. Этого было недостаточно. По лицу Деку так и читалось его традиционное упрямое «Да, конечно, но я остался при своём мнении». Не зная, что делать, Кацки сжал его лицо в ладонях, не позволяя как минимум склонить голову, и протяжно раздражённо выдохнул. Он ненавидел, когда Деку плакал — не рыдал, как фонтан, от переполнявших его эмоций, и не ревел от злости или раздражения, а искренне тихо плакал. Как иногда в детстве. Потому что тогда Кацки чувствовал себя самым жалким и слабым созданием на земле — и злился, и бесился, и хотел взорвать самого себя, потому что он был способен на всё — был лучшим во всём — но не мог успокоить этого... Деку. По веснушчатой щеке скатилась свежая слеза, и Деку устало прикрыл глаза, чуть поворачивая голову. Так он полностью опирался на ладонь Кацки, и... Резко мотнув головой, Кацки прогнал из головы все лишние мысли, чтобы вновь увидеть перед собой героя, соперника, кем он там ему ещё был — того, кем Деку стал, а не хрупкого вечно испуганного мальчишку, которым был. — Деку, — вышло с большей угрозой, чем Кацки намеревался, — он... Деку избавил его от необходимости подбирать слова, потому что бесконечно устало шепнул: — Я мог его спасти. Я мог до него дотянуться, но... Его ресницы задрожали, когда он крепко зажмурился, держась из последних сил. — Нет, не мог. Кончай притворяться тупым. Ты слышал, что сказал врач — парень был уже трупом, когда ты его нашёл. — Нет... — Да. Ты видел его ноги. Дожил бы он до больницы — умер бы от сепсиса, и ты это знаешь. — Нет! — выкрикнул Деку, и по всему его телу прошла дрожь. Глаз он не открыл, только дыхание участилось и сжались зубы. — Блядь, да как?! Подарил бы ему новые ноги, или что?! — он просто не сдержался, но судя по тому, как широко распахнулись глаза Деку, его слова произвели слишком уж сильный эффект. — Его причуда, — выдохнул Деку так, будто ему не хватало воздуха. — Он мог... он мог... — ему пришлось с усилием сглотнуть, чтобы продолжить. — Он мог передавать свои травмы. Другим. Мне. Он мог. Он мог. Он-н мог... Его дыхание начало сбиваться, стоящие в глазах слёзы потекли по щекам, а тело было натянуто, как струна, вот-вот готовая лопнуть. — Они были слишком серьёзные. — Он всё равно мог передать их мне! — крикнул Деку, встречаясь взглядом с хмурым Кацки, и что-то в нём дрогнуло и разбилось. — Я вытащил его, но он... я знал, что он не выживет, но боже, ему было... ему... четырнадцать, и он... боялся... он... он знал нас, пока я с ним сидел, он рассказывал про меня, про тебя, про ребят, про... так хотел их встретить... Каччан, его глаза... я... я умолял его передать мне его травмы, хотя бы часть, потому что... но он... он так плакал, я не... я не... Если бы я только смог его уговорить — какой я после этого герой?! Если в середине он бормотал, бубнил, едва выговаривая слова, то под конец его голос сорвался — перешёл в кашель, смешанный с рыданиями, а потом в судорожные частые вздохи, и все резкие ответы, вертящиеся на языке — «И тогда ты не выжил бы сам, долбоеб», «Он был всё равно не жилец», «Не будь придурком» — пропали. Нащупав валяющийся на кровати рюкзак, Кацки вытащил из него толстовку и накинул Деку на плечи, кое-как закутывая его в неё, пока он сам не ухватился за края и не натянул её на себя, зарываясь носом в ворот. На закрывшие уши наушники он не отреагировал никак, но когда Кацки подключил их к телефону и включил давно наизусть известный плей-лист, подписанный просто «Деку», с губ сорвался совсем уж жалкий скулёж. Кусая губы, он упёрся лицом Кацки в шею, с силой стискивая руки у него на груди, и тот неловко приобнял его за пояс, обеими руками поглаживая по спине. Деку нужно было время, чтобы успокоиться — он знал. Он многое знал о своём мелком задроте — больше, чем когда-то думал. — Ну, успокойся ты уже, дурень, — проворчал он, согревая ладони, потому что Деку всегда успокаивало тепло. — Хорошо, что пацан оказался умнее тебя. Что бы он тебе передал, раздробленные ноги? Тебе рук мало? Придурок... Он продолжил говорить, пытаясь не останавливаться и нести любую чушь — просто чтобы Деку чувствовал вибрацию его голоса. И это помогало — потому что вскоре дыхание стало ровнее, рыдания сменились икотой, крупная дрожь начала сходить на нет. Очень медленно и неохотно Деку опустил руки, тут же безвольно провисшие, и чуть повернул голову, уже не просто рыдая Кацки в плечо, а устраиваясь на нём. Поколебавшись, он приподнял наушник Деку. — Всё? В ответ тот только закивал, сглатывая, когда наушники спустили ему на шею. — Спасибо, — выдохнул он устало. — Каччан. Кацки пробурчал что-то неразборчивое, упираясь подбородком в его макушку. Наверное, на этом моменте надо было спросить, что именно произошло — или, нет, хочет ли Деку об этом поговорить — или лучше вообще молчать, он же только что разревелся из-за тех же вопросов — или... — У меня ещё никто не умирал на руках, — прошептал Деку тускло. — Я не представляю, как Всемогущий справлялся. Он был таким... хрупким. К-как я. В детстве. И он был так рад, что я его нашёл. Не потому что я мог его спасти, а потому что... он сказал... что со мной ему будет не так страшно. Деку замолчал. Надолго. Тишину прерывали только его слабые вдохи; его пальцы сжались на поясе Кацки — неуверенно, слабо, будто он вспоминал, как до этого держал в руках того мальчишку. — Я... я знал, что нужно отнести его к медикам и идти дальше. Потому что там... под завалами, там ведь были другие люди. Которых я мог спасти. Но он... и я... мы понимали, ч-что ему осталось... мало. И мы говорили. Про него, про нас, про героев. Про его... маму с папой. И он рассказал про причуду. И я ст... столько времени убеждал его использовать её на мне, но он, видимо, не знаю, наверное, ему было так больно, а он... он сказал... он... Каччан, — в его голосе была мольба понять без слов, но Кацки не понимал. Впрочем, говорить он об этом не собирался. Но Деку понял всё сам. Глубокий вдох, глубокий выдох, и он закончил: — Он сказал, что тоже побудет героем. И лучше умрёт, чем сломает мне жизнь. И в итоге я просто... я просто... — Просто провёл с ним последние минуты его жизни, ну, — перебил Кацки, замечая вновь начинающее сбиваться дыхание. — Хотя должен был оставить его одного у медиков. И ты спрашиваешь, какой ты после этого герой? Ты, Деку, ты... Он не мог это сказать — не вслух, не сейчас. Но плечи Деку расслабились, и он глубоко втянул в себя воздух носом, поглубже кутаясь в тёплую толстовку. Неловким движением натянул на себя чёрный капюшон, прячась от мира. — ...Я не знаю, как... если ещё раз... я, если честно, я каждый раз думаю... — его голос боязливо прервался. — Может, я всё же не подхожу для геройства? Ну нет — вот тут Кацки промолчать не мог. — Ты, — рыкнул он, отстраняя Деку от себя, и тут же наткнулся взглядом на огромные припухшие глаза, обрамлённые зелёными кудрями, глядящие на него с таким детским доверием и страхом, что из горла вырвался только какой-то жалкий неразборчивый звук. — Хватит. Не подходишь для геройства, потому что расстроился, что кто-то умер? Да, пиздец, зачем нам такие герои! — К-кач... — Помог ребёнку встретить смерть не в одиночестве? Ебать, завтра же отберём у тебя лицензию! Ты, Деку, — его имя он прорычал, низко, так, что огромные зелёные глаза перед ним стали ещё больше, — постоянно забываешь, что ты человек. Несколько мгновений молчания. А затем робкое: — Ч-что? Кацки прикрыл глаза на мгновение. Он не мог здесь облажаться — не хотел. Уложив горячую ладонь Деку на шею, он с силой притянул его к себе, упираясь лбом в лоб. Посмотрел прямо в глаза. Выдохнул. — Герои — это люди. Ты в том числе. И я, — тут он сбился, но с нажимом закончил, — я тоже. И плакать, когда кто-то умер — нормально. Ему не верилось, что он это произнёс. И не верилось, что успокоить жалкого ревущего Деку было так важно. Но было же. Было, блядь. — Ты нихуя не слышал. — А?.. — Ты нихуя не слышал, задрот! — рявкнул Кацки прямо ему в лицо, ощущая, как болезненно горит на скулах румянец. И как сильно бьётся дурацкое сердце. И какое облегчение расцветает в душе при виде слабой, робкой, несчастной, но всё же улыбки, приподнимающей вверх уголки чужих губ. Чтобы не видеть этого, он дёрнул Деку обратно, прижал к своей груди, не обращая внимания на наушники, болезненно врезавшиеся в кожу. В ответ Деку нащупал его свободную ладонь и сжал её обеими руками, неуклюже переплетая пальцы. — Можно посидеть так ещё? — спросил он тихим, вновь дрожащим от слёз голосом, и Кацки просто неразборчиво буркнул что-то в ответ. Можно. Похуй. Пусть плачет. Они же просто люди, в конце-то концов.