снег, которого не будет

— Обещай, что вернёшься поскорее. Арсу страшно обхватывать замёрзшими руками его спину, скрывающуюся за огромной чёрной курткой, но всё равно до жути бледную и хрупкую. Слишком хрупкую — а он каждым движением пальцев только заранее давит на те места, куда вонзятся ножи. Куда он сам их вонзит. А Антон только щекой об его щёку трётся, крепче прижимает и отпускать всё никак не хочет, неосознанно затягивая самое последнее объятие. Будто знает, но ведь не понимает, не догадывается, что не так уже всё в их жизни — слишком наивный, слишком молодой. Слишком влюблённый. Смотрит и глазами зелёными слепит, топит в своём свете внутреннем, улыбается так, что паутинки вокруг глаз расползаются, всё своё тепло, которого у него просто безмерно, одному лишь Арсению дарит. А у Арсения сердце то сжимается болезненно, то бьётся со всей силы об грудную клетку и на осколки разбивается. Он такого любящего взгляда недостоин. А Антон наглядеться не может, словно маленький ребёнок, которому подарили наконец то, о чём он всегда мечтал. Как на чудо какое-то. Арсений этого ангела в могилу сведёт, если не остановится сейчас.

/Мальчик, не смотри на меня/

Скоро Новый год, холода насквозь пробирают, а снега всё нет и нет. Сыро, грязно, прохожие скрывают безразличные лица за шарфами и капюшонами, пытаясь сбежать от серой рутины, но снова попадают в одно и то же кольцо веток метро. Вокзал гудит, поезда прибывают и отправляются вдаль, люди торопятся и скрипят колёсами чемоданов по асфальту, а у Арсения в ушах одна звенящая тишина, медленно доводящая до нервного тика и сводящая с ума. Он смотрит на Антона и не может не улыбнуться, не может не вспомнить то, что между ними было. То, как бегали, смеялись, за руки держались, согревали друг друга одними улыбками даже в самые холодные времена. Он бы всё на свете отдал, чтоб снова вернуться в их общую, одну на двоих осень, но нельзя. И друг за друга хвататься этой промозглой зимой тоже нельзя. Он боится Антона сломать, мир его разрушить, огонь в глазах погасить, но по-другому не может. Он знает, что больно будет им обоим, очень больно, но понятия не имеет, как смягчить удар, как оторваться от того, к кому прилип намертво и как сделать так, чтобы у ни у одного из них ничего не осталось от той жизни, где всё было одно на двоих. У Арсения столько мыслей в голове всегда, столько фантазий и идей — импровизируй, сколько угодно, ври играй свою роль, а теперь лишь гнетущая пустота. И ничего больше. — Там звезда падает, Арс! Смотри! Видишь, видишь? Загадывай быстрее! — Антон задирает голову, разворачивает Арсения в другую сторону и задирает руку с уровня своих двух метров до самого неба, будто пытаясь ухватить окольцованными пальцами летящую вниз сияющую точку. На месте не может устоять, с ноги на ногу переминается, прыгает, в ладоши хлопает, взглядом до самого горизонта провожает. Ребёнок. Арсений только вымученно улыбается. Она не просто падает, она сгорает. Умирает. А если бы люди загадывали желания, когда их близкие умирали — разве это было бы правильно? Но Антон об этом не задумывается и всё пытается выследить её уже пропавший след. Небо в декабре темнеет рано, ночь наступает быстрее и длится медленнее, темнота снаружи и изнутри поглощает, но на свою жизнь, которая превратилась в один сплошной туннель с тупиком на конце вместо света, Арсению как-то плевать. Лишь бы его мальчик и дальше загадывал желания, выискивая в ночном небе гаснущие точки. И Арс почти на все сто уверен, что Антон загадал что-то, что обязательно будет связано с Поповым, такой уж он безнадёжно светлый. И если бы Арсений успел, то загадал бы, чтобы исполнялись все желания Антона, потому что сам он исполнить их уже не в силах.

/Вот тебе небо — в нём много звёзд, но ни одна не упадёт тебе в руку/

— Ты загадал? Успел? — Послушай, Антон, мне надо тебе что-то очень важное сказать… — Арсений сжимает руки парня и пытается сделать вид, что всё хорошо, пока внутри рушится всё, что они вместе построили. Что-то, что люди называют «счастье». — Я тебя… — Я тебя тоже люблю, — шепчет Антон, всё так же слепяще ярко улыбаясь и целует чужие руки, нежно согревая их своим дыханием. Прекрати же, пожалуйста, прекрати! — Тош, понимаешь… Я сейчас уеду, потом вернусь, когда мы в тур поедем, когда у нас съёмки будут и всё такое, но… — каждое слово режет горло, даётся с особенным трудом, а Антон всё так же ничего не подозревает, стоит и руки ему греет. — Но дальше мы вместе быть не можем. — Подожди, Арс, — он буквально слышит, как сердце Антона со свистом упало на перрон. Господи, господи, господи… — Почему? Всё хорошо? Что-то случилось? Арс, не надо, пожалуйста… Я тебя очень сильно люблю, может, ты просто обиделся на что-то, я же дурак ещё тот, но я исправлюсь, я что хочешь сделаю… — Антон запинается, бормочет что-то, но руки не отпускает, только сжимает сильнее, всеми силами пытаясь удержать того, кому они принадлежат. — Не в тебе дело, Тош. Ты самый замечательный человек в моей жизни, правда-правда. Но поверь, мы с тобой вместе и до первого снега не доживём, я знаю…

/Мальчик, ты — снег, которого не будет/

— Арс, пожалуйста… — голос Антона срывается на хрип, в глазах льдом застывают слёзы, которые он стойко пытается держать, но не справляется. — Мы всё сможем, мы же с тобой так много прошли, я без тебя не смогу, слышишь? — Сможешь, Антон. Ты без меня всё сможешь, а я тебя на дно тяну. Думаешь, я такой хороший? Ошибаешься. Я гораздо хуже, чем ты можешь себе представить даже в самом худшем из вариантов. Я ужасный человек, Антон. Пойми, я хочу, чтоб ты счастлив был, а со мной ты долго не продержишься.

/Я докажу, что ты слеп, как и другие люди/

— Нет, Арсений, ты прекрасный, ты самый лучший… — Арсению хочется глаза себе выколоть, лишь бы не видеть, как по щекам, заросшим за эти несколько дней лёгкой щетиной, бегут слёзы. Арсений хочет забрать всю его боль вдобавок ко своей, Арсений на всё готов, только бы Антон всё это забыл на следующий же день, вместе с рассветом. — Ты найдёшь себе другого человека, который будет лучше, который тебя счастливым сделает, вот увидишь. И вы вместе зиму переживёте, весну встретите, птиц с юга, и любовь у вас будет гораздо сильнее, нежнее, потому что ты всего самого лучшего достоин. А меня ждут…

/Скоро придёт весна, прилетят другие птицы, будет ночь нежна, меня ждут другие/

— Кто? — слёзы высыхают, но боль и отчаяние в глазах становятся только сильнее. А ведь только пару минут назад он так светился… — Дело в том, что у меня жена раньше была. Потом мы развелись, но сейчас наладили отношения ради дочери и у меня есть шанс к ним вернуться, пойми, пожалуйста. Эта девочка — мой самый родной человечек, она по мне скучает… — Арсений безбожно врёт, а сердце ядом вместо крови обливается. Врать об Алёне, а тем более о малышке Кьяре, которую он, наверное, больше никогда в жизни не увидит… Каким же прогнившим человеком надо быть, чтоб врать о семье? А вот, Арсений, питерская интеллигенция — знакомьтесь. — Дочь? У тебя есть дочь? И ты молчал? Арс… — Пожалуйста, пойми, я не думал, что привяжусь к тебе настолько сильно, не думал, что будет так больно, когда мне придётся уйти, но я обязан. Ради ребёнка, Тош. Ты не был родителем, не был отцом, но обязательно будешь когда-нибудь и тогда сразу всё поймёшь. — Да, конечно, дочь… Ты… уезжай тогда к ней, ты ей нужнее, у каждого ребёнка должен быть рядом папа… — Антон опустил голову и наконец отпустил переплетённые пальцы, и этот жест Арсению говорит громче всяких слов, что наступил конец. Антон молчит. Арсений умирает. Его жизнь самыми яркими красками заиграла, когда в ней появился этот воронежский парень. Все эти годы в «Импровизации» они играли то ли коллег, то ли друзей, то ли любовников — но всё никак не могли понять, что действительно друг друга любят. Что нужны. Что по одиночке им никак, никогда, нигде. И Арсений не сомневается в том, что любит его до сих пор, что не отпустит ни из головы, ни из сердца, но рвёт до последнего. Хочет обнять крепко-накрепко, успокоить, слезинки с щёк сцеловать нежно, забыть об этом вечере, как о кошмарном сне, после которого проснёшься, уткнёшься сопящему Антону в плечо и спокойно уснёшь, зная, что вот он, под боком. Никуда не делся, никуда не ушёл. С ним Арсений прожил лучшую часть своей жизни, пусть и короткую невероятно. С ним Арсений счастливым был, улыбался, каждый день с радостью встречал… Всё изменится. Абсолютно всё. И если лучшую часть он уже прожил, то дальше солнце светить уже не будет, а даже за то, что оно в его жизни всё-таки было — в лице Антона — он и судьбе, и богам, и всему миру благодарен.

/Если б не было нас, всего бы этого не было, не было/

А Антон всё молчит, голову опустив, кольцо на пальце крутит нервно. Как же много железа он раньше на руках носил, будто каждый день на нечисть охотится, а кольцами и браслетами ведьм с вампирами травит, но только услышал, что Арсу это не нравится — сразу прекратил. Лишь одно оставил, им же и подаренное, нетипичное для него такое, но самым любимым ставшее. Что с ним будет, с этим кольцом? Пусть его Антон растопчет, сожжёт, пепел по ветру развеет, как и того, с кем оно ассоциируется. Но ведь Антон не такой. Не начнёт истерику, не изобьёт от злости и обиды, не станет останавливать из последних сил, умолять, материть, и именно это для Арсения всего хуже. Такой улыбчивый, активный, весёлый — и никто не видел, что в сердце у него бушует после слова «Снято». Сколько Арсений его ни просил выпускать эмоции наружу, делиться переживаниями, даже специальный блокнот ему купил, на котором злость вымещать можно, чтоб ни себя, ни душу не повредить, а тот только улыбался уголками губ печально и в объятия падал. Маленький, сонный, беззащитный Антоша; напивающийся в хлам, курящий и матерящийся чаще, чем через слово Тоха; блогер, комик и импровизатор Антон Шастун — Арсений его любого видел, но в каждом образе он грусть за ослепительной улыбкой прятал. И ведь понимает же, что ни к чему хорошему это не приведёт, а вновь и вновь, солнечный такой, позитив несёт.

/Перемолчи этот лёд, перекричи, перекричи эту вьюгу/

Арсений закрывает глаза и до дрожи отчётливо представляет, как Антон уходит. Как за ним шлейфом недосказанность тянется, как он снаружи и изнутри замерзает, как возвращается домой, где всё напоминает о любимом, который его уже не любит. Любит, сильнее всех на свете любит, только Антону этого знать нельзя. Но ведь и одного его оставлять нельзя, этого двадцативосьмилетнего подростка с ранимостью семиклассницы. Конечно, он себе счастье найдёт, а, может, и само счастье найдёт его, но когда? Сколько бессонных ночей ему предстоит перед этим провести? Сколько вопросов самому себе задать, каждый раз натыкаясь на тишину? Сколько жалеть о том, что Арсения рядом удержать не смог, сколько он будет себя за его уход винить? Сколько будет это продолжаться, пока его никто наконец не согреет, не обнимет искренне и поцелуем от вечного сна не пробудит? И ведь Арсений так хочет, чтоб с Антоном всё хорошо было, но от одной только мысли о ком-то чужом, кто для его собственного мальчика родным может стать, внутри черти пляшут и всё с ног на голову переворачивают. Арсений запутался уже настолько безнадёжно, что, наверное, не вытащить. А Антона спасти ещё можно, только уходить надо сейчас и ни каплей позже.

/Ты увидишь, что город момента не вечность. Его огни не согреют и не спрячут от стужи/

— Там посадка на твой поезд начинается, — тихо говорит Антон и отворачивается. — Мне не стоит тебя провожать, да? — Тош… — Не называй меня так. Пожалуйста. — Тоша… То есть, Антон… Прости, ради Бога, прости, что всё так вышло, я не хочу тебя ранить… — Арсений чувствует, как распадается до уровня атомов, но, открывая уже даже не второе — самое последнее из всех последних — дыхание, собирает себя в комок и продолжает: — Ты всегда будешь для меня родным человеком.

/Прости меня, мой мальчик, за эту бесчеловечность/

— Можешь меня жечь, — губы у Антона едва шевелятся, но даже так его голос для Арсения звучит громче, чем шумная и беспорядочная симфония вокзала. — Можешь меня бить… Помнишь? — Я всё равно буду вечно жить, — продолжает Арс даже тише, чем только что шептал Антон. — Я всё равно тебя буду любить, Арс. Прощай. Последнее слово обрывается прерывистым вздохом, будто Антону даже воздуха не хватает, чтоб выдавить из себя то самое, что творится между ними сейчас, вслух. Арсению хочется на колени упасть, раздирать руки об асфальт до крови — что уж, он бы даже на рельсы лёг — теперь на него всему миру плевать, теперь никто и ничто не держит, но ведь Антон услышит, узнает, пусть, возможно, и не сразу, и тогда точно сломается окончательно. Не надо. Арсения от своей же лжи тошнит, а сухая и горькая правда из тёмных углов наружу рвётся, не даёт спокойно смотреть, как самый дорогой человек пропадает в толпе и сливается с ночной темнотой. Арс — прекрасный актёр. Так профессионально врёт, что даже Антон, обычно читающий все его чувства по глазам, уходит и не понимает, как его не хотят отпускать, как хотят прижать и от всего мира, злого и жестокого, укрыть. Уходит. Не видит.

/А я прощу, что ты слеп/

Забитый людьми поезд, окно в ледяных разводах, кресло, в котором так неуютно, что даже противно. Поезд отправляется буквально через пять минут, а буквально через четыре часа Арсения встретит ещё более холодный, чем Москва, Петербург, окутает сквозняками и заточит в клетку из серых будней. Может, оно и хорошо. Может, оно так и нужно. Может, их отношения были ошибкой, а Арсений вовремя её исправил. Может, Антон Арсения уже на утро забудет. Может, Антон Арсению больше не нужен. И Арсений хватается за это до стыда неправдоподобное самовнушение, как утопающий за соломинку. Соломинка утопающего, конечно, не выдержит, но утопающего такие детали не волнуют. Лишь бы было, за что хвататься. Ты мне больше не нужен. Больше не нужен. Больше не нужен. Больше не нужен. Больше не нужен. Б о л ь ш е н е н у ж е н… Нет! Под суровые крики проводницы, перескакивая через ноги недовольных сонных пассажиров, Арсений бросается к дверям и вылетает из поезда. Двери за ним закрываются, «Сапсан» уносится вдаль по железным путям, а он бежит, расталкивая людей и спешно бросая на ходу извинения, высматривая своего — на удачу, высокого — любимого. Он не мог уехать домой, Арсений это знает, сердцем чувствует. Только вот платформа пустеет, все ближайшие лавочки и скверики вокруг вокзала осмотрены, а его нигде нет. Совсем нигде. Но не мог же он уехать, не мог… А почему не мог-то? Взял и уехал. Как Арсений. Что его должно держать? Арс опускается на какую-то скамейку, пожалуй, впервые в жизни не проверяя, грязная она или нет, и закрывает лицо руками. Правду бы сказал, какой бы она ни была, а что теперь? Возвращаться в его квартиру, в дверь стучать, объяснять, что соврал, почему вынужден был? Антон же его не пустит, ни слышать, ни слушать не захочет. В этот раз это не мелкая ссора из-за того, что не решили, кто полы мыть будет. В этот раз даже ссоры не было. Было гораздо серьёзнее. Было так, что не исправишь. — Арс? На плечо ложится родная рука, и Арсений только спустя мучительно долгие пару секунд выходит из состояния шока и непонимания. Вскакивает, в объятья заключает, целует беспорядочно, одной рукой шею его к себе наклоняя, а другой волосы русые ероша. Пока слёзы кожу обжигают, губами касается любимых губ, лба, век, родинки несуразной этой на носу, которая для Арсения на лице Шастуна всего милее. Сам Шастун весь, от самой макушки до пят, ему всего и всех на всём белом свете милее. Антон — наркотик, зависимость. Опасно, нельзя, запретно. Но если рискнуть? — Милый мой, милый… Тоша… — Арс уходит в свою любовь к нему с головой, прижимается как можно ближе, трясётся весь, в плечо ему, запинаясь и прерываясь на поцелуи, шепчет: — Я такой идиот, я тебе врать должен был, я тебя чуть не потерял… Никогда, Антон, я б тебя по своему желанию никогда не бросил… Я тебя всех сильнее люблю, я без тебя не смог даже пяти минут, Тош… Ты понимаешь, я же как лучше для тебя хотел, мне диагноз поставили, давно ещё… А я псих, представляешь, у меня срывы нервные, я не хотел, чтоб ты вдруг от этого пострадал, как жена моя… Я и про них соврал, она с нашей дочкой в Эстонию уехала после того, как я на неё сорвался, избил… Я больной, Тоша, я прошлой ночью опять… Всю ночь колотило, изнутри, знаешь… Я чуть ли вены себе не порезал, но ладно я, а если бы ты пострадал? Прости, прости меня… Что я ещё мог сделать? Я тебя защитить хотел, уехать подальше, чтоб тебя мои проблемы не коснулись, я бы себя не простил, если б вдруг… — Арсюш, — Антон холодные ладони на щёки Арсения кладёт, а ему тепло, даже жарко от прикосновений его солнца посреди декабря. — Успокойся, я здесь, слышишь? Рядом. И буду рядом всегда. Мы с тобой справимся, обязательно справимся, всё хорошо будет. Мы тебя вылечим, но только если вместе, понимаешь? Я, — целует Арсения нежно так, искренне, с любовью неизмеримой, — тебя, — произносит тихо и снова целует, — очень, — и ещё, и всё больше голова кружится, воздуха не хватает, но отрываться друг от друга не хотят, не могут просто — сильно, — и Арсения, и Антона до самого неба уносит, захлёстывает, накрывает, — люблю. В Москве закружился первый снег.