You can run

Когда Тео, возвращаясь из магазина, вставляет ключ в замочную скважину и понимает, что не может повернуть его — он не пугается. Лишь перехватывает удобнее пакет с продуктами и толкает дверь плечом, привычно нашаривая выключатель, но через мгновение убирая от него ладонь. Незачем. Пакет, опустившийся на пол, отзывается тихим звоном бутылок, не разбить бы, потому что ничего другого в холодильнике нет. А хотя теперь уже и не понадобится, сегодня или завтра нужно будет срочно съезжать. Так что похуй. Но вроде бы ничего не бьётся, думает Тео и стягивает пальто, осторожно разматывает шарф, каждое движение плавное и выверенное, отточенное многолетней привычкой, он действует по алгоритму: пальто на крючок, шарф сверху, ботинки, усеянные мелкими дождевыми брызгами, на коврик у двери; а в животе тугим крепким узлом сворачивается страх, смешанный с предвкушением и эта смесь горчит на языке, будоражит сильнее, чем самый крепкий алкоголь. Кровь мерно колотится в висках, поди разбери, от чего дрожат пальцы, от нервозности или недавней одиночной пьянки перед широкоэкранным теликом. В квартире темно. Темнота не мешает Тео проследовать на кухню вместе с пакетом, он понимает прекрасно, что лишь тянет время, пытается отсрочить встречу с тем, что ждёт его в гостиной, и всё равно дёргает ручку холодильника. Мягкий приглушённый свет на секунду отражается в стёклах очков, заставляя прикрыть глаза. — Ты долго. Приглушённый голос рассекает тишину ударом хлыста, заставляя вздрогнуть, и Тео солжёт, если скажет, что дрожь вызвана только страхом. Однако он лжёт всем вокруг и в первую очередь самому себе далеко не один год, так что почему бы и нет? Почему бы и не попытаться обмануть себя ещё раз. — В магазине была очередь. Ни единой рваной или неровной нотки в голосе. Ни малейшего признака того, что по спине от этих ленивых растянутых интонаций, от этого акцента пробегает целый ком мурашек, что каждая мышца напрягается в готовности то ли увернуться от удара, то ли податься вперёд. Зависит от того, с чем к нему пришли. — Меня это не ебёт. Щелчок зажигалки на мгновение вырывает из темноты его лицо — резкие, будто ломаные линии, тёмные глаза-провалы, тёмная шапка кудрей. Огонёк сигареты подсвечивает снизу вверх, заставляя круги под глазами выглядеть как синяки. Тео медленно закрывает холодильник, стараясь не поворачиваться спиной, как опытный дрессировщик к дикому зверю. Потому что знает, чем обернётся хоть секундная потеря бдительности. — То, где я задерживаюсь, тебя тоже ебать не должно. В ответ раздаётся смешливое, почти кошачье фыркание. Он почти видит, как тонкие губы складываются в ироничную улыбку, опасную, сродни ложащимся на курок пальцам. Зрение к темноте привыкает медленно, потому движение больше слышится шорохом одежды, больше чувствуется, чем видится, и чувствуется особенно хорошо, когда губы опаляет пропитанное горьковатым дымом дыхание. Когда сердце сбивается с ритма, то ли от испуга, то ли... То ли от этого шёпота, вкрадчивого, медленно растекающегося по венам. — Да что ты? Ты влип, zolotse. Ты pizdec как влип. Тео приходится встряхнуть головой, с силой укусить себя за внутреннюю сторону щеки, чтобы прогнать воспоминания о том странном оцепенении, о том дне, когда он стоял на коленях, с приставленным к затылку стволом и уже собирался распрощаться с жизнью. Стоял, а развалившийся на кресле мужчина смотрел на него, зажав губами сигарету, и лениво постукивал кончиками усеянных кольцами пальцев по столу. Чтобы прогнать воспоминания о взгляде, от которого ноги подгибались сами собой, нервы ныли натянутыми до предела струнами и мысли, возникающие в сознании, не имели ничего общего со страхом. Только не помогает. Потому что сейчас на него смотрят точно так же сквозь плотную плёнку темноты: изучающе, заинтересованно. Собственнически-голодно. Так, что каждый взгляд — будто руками по телу, быстро, грубо, грязно, подчиняя себе, заявляя права, и оттого дышать всё тяжелее, всё меньше мыслей мечется тонкими линиями от виска к виску. Ну и что же мне с тобой делать, Potter? И он осознанно не замечает ту решающую секунду, когда едва заметная фигура делает ещё один резкий шаг вперёд, тушит сигарету о стол — дорогой, твою мать, оставшийся от юношеского увлечения антиквариатом, перезжающий из квартиры в квартиру — упускает момент, когда на его затылок ложится широкая горячая ладонь, кожу под короткими волосами царапают кольца, когда чужое сердце стучит так неожиданно близко и привкус сигарет всё заметнее, от него всё тело ломает короткой судорогой, от этого запаха одеколона, что просачивается в кровь, от шёпота, отдающегося ворохом мурашек по всему телу. Тео Деккер, мошенник номер один в Америке, проебался всего раз в своей жизни, всего раз выбрал не ту цель — и этот раз приводит к тому, что холодильник обжигает его лопатки холодом, ловкие пальцы умело выдёргивают пуговицы рубашки из петель и белые, будто светящиеся в темноте зубы прикусывают с оттягом нижнюю губу, пуская по ней тонкую струйку крови, и та тут же размазывается кончиком языка, прибавляя вкус металла к поцелую. Его целуют умело, жарко, голодно, соскучившись, так, что хочется сгореть в этих руках и рассыпаться тонким серым пеплом, вцепившись в гладкий шёлк рубашки, но такая смерть слишком лёгкая, Тео без труда читает это в насмешливых чёрных глазах, пусть и не видит их. Так просто его не отпустят. Ты ведь понимаешь, во что влез, верно? Тихий скрип кровати, свет, пробившийся сквозь шторы, неаккуратный ком одежды на полу. Тео различает его лицо, сплошные чёткие ломаные линии, высеченные будто, видит водоворот чувств во взгляде, чертит кривую кончиком языка по губам и даже не пытается вырваться, ощутив крепкую хватку на запястьях, там потом останутся синяки, но пока их поцелуи такие, мокрые от крови и слюны, горчащие от сигарет и металла, пока ладони жгут тело, оставляя невидимые отпечатки, пока воздух тугим непослушным комом распирает горло — плевать. Он чувствует этот жар, снедающий изнутри обоих, чувствует, как искрит воздух, чувствует себя живым по-настоящему, кровь гулом ревёт в венах, толкается в виски, приоткрывшиеся в полустоне губы сохнут быстро. Я всегда добиваюсь того, чего хочу. Его тянет к этому чёрному пятну, прекрасному в своей дикой порочной красоте, в жестокости, в ленивых отточенных движениях, и Тео сжимает ладонь на кулоне, холодном, как кусочек льда, тянет на себя, чтобы вслепую ткнуться носом во влажную от пота шею, прикусить, вырывая несдержанный вздох, потому что он знает это тело почти так же хорошо, как своё собственное, и ведёт языком, собирая терпкую соль с кожи, балансируя на грани дозволенного, заглядывая за неё, не зная, когда его перевернут на живот и уткнут лицом в подушку, наваливаясь сверху, не зная, чего от него захотят сегодня. Липкий жар во рту, пальцы, крепко переплетённые волосами — эхо протяжных стонов в воздухе, привкус серебра на языке, кольца, шершаво гладящие нежную изнанку губ, блестящая на гладких ободках слюна, вьющиеся влажные кудри и размазавшаяся под глазами подводка. Тяжело вздымающаяся грудь, тонкий слой румянца, что растёрся по щекам и острым скулам. Ты будешь мне должен до конца дней своих. Тео не торопится, нависает сверху на руках, подрагивающих совсем немного, кожа к коже, дыхание мешается в единый горячий поток, простыни скомканы, одеяло за ненадобностью где-то на полу, тянет и щипет метки-укусы на шее и плечах, царапины на лопатках змеятся прихотливо, украшая спину своими изгибами, и дрожь никак не сходит на нет, и пистолет на прикроватной полке тускло вбирает в себя слабые порции лунного света. Его лицо — ворох теней и контрастов, глаза глубокие, провалы в бездну, зацелованные губы насмешливо шепчут что-то на чужом языке, а в чёрных дырах зрачков ничего не прочитать, кроме голодного, отчаянного желания обладать, присвоить, подчинить. Любой ценой. И Тео в очередной раз падает с головой в эту пропасть, зная, что не вернётся, что маска вежливого обаятельного мужчины в любой момент готова треснуть по швам — стоит ему появиться из ночного полумрака да усмехнуться так призывно, уголками губ, отпечатываясь в крови, зная, что метки не сойдут долго, даже скрытые дорогими рубашками и костюмами за сотни долларов. Ты можешь бежать, если хочешь. Мне всё равно. И Тео бежит, сохраняет свою иллюзию независимости, понимая прекрасно, что его душа давно уже принадлежит этому черноглазому демону, чей хриплый манящий голос до костей пробирает и при малейшем его звуке не хочется ничего, осознавая чётко, что выхода и выбора у него на самом деле нет — и он не собирается искать, топит себя с головой в этом солёном запахе, в этих стонах, в руках, умеющих за пару движений сломать и бережно собрать заново, в этой жёсткости, в этих губах, покрывающих загорелую кожу своими глубокими отпечатками. Ему не нужен выход и не нужно спасение, не нужны ясноглазые улыбчивые девчонки, душа его опутана прочными тёмными нитями, такими тонкими, что крепче стали, не разорвать, не разрубить; они спаяны друг с другом, глаза в глаза, укус за укус, один-единственный проёб, утопивший его с головой в дурмане, что хлеще наркоты и алкоголя, это так блядски прекрасно, что не выразить словами, сколько ни пытайся. И Тео чёртов псих, потому что тонет с радостью. С улыбкой на искривлённых удовольствием губах. Ты всё ещё мне должен, Тео. Он просыпается один — ни шороха, ни звука, ни следа чужого присутствия, ветер из распахнутого окна путается в занавесках и лишь опалённое пятно на столе да отметины по телу позволяют понять, что сном это не было. — Вот же сука, — тихо, надорванно произносит Тео, когда понимает, что стол уже не спасти. Как и его самого. Он не знает, сколько времени в запасе, не знает, сколько сил и дней уйдёт у Бориса, чтобы снова его найти, понимает, что часы утекают, как песок сквозь пальцы. И понимает также, что с радостью встретит его, прокравшегося под покровом ночи, небрежно преодолевшего мнимую преграду двери, встроившегося в жизнь такой желанной и необходимой угрозой. И вновь запустит этот бесконечный процесс, обжигая и обжигаясь, отдавая и отдаваясь. Раз за разом. По кругу.