Колюнь, папа должен выиграть

Жарко. Слишком жарко. Солнце в Кампоаморе жарит так, что скоро, кажется, изумрудный газон под подошвой кроссовок начнёт желтеть и плавиться, а вместе с ним и уставший от постоянной нагрузки мозг. После изнурительных тренировок хотелось просто лечь и лежать на кровати брёвнышком, но даже в номере, несмотря на все усилия кондиционеров, противная жара настигала снова и снова, без спроса окутывая в свои объятья. Она душила, перекрывая доступ кислороду, заставляла потеть ладошки и бешено бегать глаза, в поисках места, куда можно было бы от неё укрыться. Но такого места на сборах армейского клуба попросту не было, да и не было, наверное, во всей Испании. На самом деле, температура на улице около восемнадцати градусов, а душно семнадцатилетнему Коле Радченко становится только от присутствия старшего вратаря рядом. Игоря, мать его, Владимировича Акинфеева. Каждый, кто видел его хоть раз в своей жизни, даже по телевизору, даже мельком, не мог отрицать того, что он, во-первых, красив до чёртиков, во-вторых, шикарен до безумия, в-третьих, прекрасен, в-четвёртых, удивителен. Тёмные волосы, глубокие карие глаза, спортивное, подтянутое тело и просто фантастическая неотразимость разбили не одно женское сердце, вроде бы неосознанно, но от этого не менее больно. А на самом деле и не только женское. Именно его природная обворожительность и харизма и сыграли с мальчишкой злую шутку, подсунув в самый разгар командных сборов глупую влюблённость. Такую странную, детскую, со всеми её дрожащими руками, поиском взглядов, мечтами по ночам о счастливом будущем, слезами в подушку, «О боже, он меня похвалил. Кажется я выхожу замуж» и «Мы назовём нашего сына Сашей», граничащую с, в какой-то мере, извращённой, когда объект своего обожания хочется всегда, везде, при любых обстоятельствах и во всех позах. Николай был ещё вроде бы ещё маленьким для таких откровенных размышлений, но когда прямо перед тобой в раздевалке стоит полуголый Акинфеев, тут уж, извольте. На тренировках приходилось, мягко говоря, не сладко, ведь дышать рядом с Игорем становилось в сотни раз тяжелее, и смотреть никуда, кроме как на него, не хотелось. Чего уж и говорить о полной растрате концентрации и внимания, когда вратарь максимально элегантно и грациозно прыгал в попытке поймать мяч, изгибаясь при этом не хуже любой гимнастки. Не сладко приходилось Радченко, ведь находиться рядом, и не иметь возможности прикоснуться, обнять, да и просто обратиться никак кроме "Игорь Владимирович" - та ещё пытка, тем более для влюблённого парнишки. Он понимал, что глупо. Безумно глупо. Акинфеев старше его почти в два раза, у него жена, дети. Для наглядности, когда Коле было четыре года, Игорь со своей командой выигрывал Лигу Чемпионов. Понимал. Поэтому и ходил тише воды, ниже травы, дабы не нарваться на Акинфеева, не важно, на его гнев или милость. Просто главное не нарваться. – Коль, мы тут снимаем. В раме постоять можешь? – Максим подскочил неожиданно, заставив отшатнуться. Стоять в воротах ещё неограниченное количество времени после трёхчасовой тренировки — удовольствие сомнительное, ноги ныли, да и руки отваливались, по спине пот тёк тремя ручьями, а в голове стоял балаган то ли от жары, то ли от Акинфеева, сегодня уж больно расщедрившегося на похвалу, но мужчина умел уговаривать и самый младший из вратарей согласился. За шоколадку. — А Игорь почему не может? — Игорь нам для других целей нужен. – после этих слов у Радченко противно заныло в груди, от этого таинственного «для других целей» хотелось убежать и спрятаться в самый дальний угол базы, дабы не нашел никто, но он уже согласился, а слово держать нужно, даже если на кону стоит собственная психологическая стабильность. И вот он снова в воротах, снова готовится отражать удары. Николы, Максима и, о боже, Игоря. «Господи, за что мне такое наказание?» мысленно ныл Коля, ожидая как минимум полный провал, фиаско и прочие синонимы с слову "облажаться", ведь сейчас всё его внимание будет приковано не к мячу, как следовало бы хорошему вратарю, а к всячески изголяющемуся Акинфееву, который как самая настоящая тигра крался куда-то в сторону, обходя камеру. С мячами Влашича и Гутника он более-менее справлялся, с переменным успехом, правда, но это всё спасибо старшему вратарю, который нагловато расхаживал перед штрафной и отпускал какие-то дурацкие фразы и советы. – Коля, ты знаешь, кто бьет третьим и кто должен два забить. – «Слишком самоуверенно» хмыкает про себя вратарь. – Колюня, браво! – голос спереди послышался после очередного отражённого удара. Что? Простите, что? Внутри у парня что-то обрушилось, заставляя руки дрожать. – Колюня, папа должен выиграть. – карие глаза Игоря хищно блеснули на палящем солнце. Или ему только показалось? Аварийный режим был включен ещё с первых слов Акинфеева, но эта фраза отбойным молотком дробила сознание. Папа должен выиграть, Колюня. Удар. Мимо. Радченко кинул взгляд на старшего, в котором явно читалось «Как-то вы плохо стараетесь, папа», на что Игорь только коварно улыбнулся. Следующие удары. Папа должен выиграть, поэтому Коля прыгает ниже, хоть и прекрасно видит траекторию полёта мяча, знает, как отбить. Но не будет. И снова Никола и Максим. Он старается, но не всегда получается. – Мне вот кажется, что Николай специально пропустил гол. – Акинфеев кивает на забитый Влашичем мяч и внутри у Радченко всё вскипает. Хочется подойти и прямо в лицо сказать, что нет, папа, я только вам специально пропускаю, чтобы кое-кто потешил собственное эго. – Колюня, обед стынет. Ты ещё только растёшь, тебе семнадцать всего. – Игорь подгоняет, отворачиваясь к камере и говорит что-то в неё, так, что младший уже не слышит. Семнадцать всего. « А вам целых тридцать два » с грустью мысленно подытоживает Коля. А Акинфеев снова забивает, словно не замечая, что Радченко даже не старался ловить. – Колюнь, не слушай никого. Не слушай. – да он и не собирался. Кроме этого голоса он и не хочет ничего слышать. – Колюнечка, ты знаешь что делать. – конечно знает, Игорь Владимирович. Конечно знает. И если вы не прекратите действовать ему на нервы, он использует всё, что знает, на практике. – Колюня, надо гол, Колюнь. – и вновь внутри всё рушится. Только бы эта съемка никогда не заканчивалась. Слишком всё глупо и красиво. Такую странную уменьшительную форму его имени мог придумать только Акинфеев, и младший вратарь хочет слушать это вечно. – Коль, пропусти гол, Коль. – мысль « Я вам готов сколько угодно пропускать » становится единственной правдивой в этой вакханалии выводов и размышлений. Удар. Гол. Всё закончилось. После съёмки финальной сцены видео Радченко пытается как можно быстрее покинуть поле, закрыться в своем номере и рыдать от неразделённой любви. Этот Акинфеев ещё и издевается, дразнит, так, что в грудной клетке, кажется, образовалась дыра размером с футбольный мяч. Обед действительно стынет, но он на него не пойдёт, чтобы снова не пересечься с лучшим вратарём страны. У лифта Колю настигло самое неминуемое и ужасающее – Игорь. Сердце забилось бешено, неконтролируемо стучал пульс, а в ответ на «Тебе на четвёртый?» он смог лишь сдавленно кивнуть. – Колюня, ну я же сказал, что папа должен выиграть. – Акинфеев, солнечно улыбаясь, кладёт руку младшему на плечо, и место прикосновения для Радченко горит настолько, что кажется, будто кожу прожгли раскалённым металлом. – А по-моему, вы сами не сильно старались победить, папа. – парировал Коля дрожащим голосом, смотря на закрывающиеся двери. – Так ты тоже слишком хорошо выполнял свои обязанности, не смотря на мои просьбы. – Акинфеев пару секунд скучающе разглядывал лицо напротив, пока не начал движение в его сторону, медленно, крадучись. Незаметно он подступил почти в плотную к младшему, заглядывая в бегающие серые глаза, заставляя того дышать чаще и пятиться назад, если б было куда. Но за спиной оказывалась лишь ледяная стена лифта, к которой он уже через секунду был прижат мощной рукой. Коля упустил тот момент, когда улыбка переросла в нагловатый оскал. – Какой ты, однако, непослушный. Не дав Радченко, покрасневшему так, что цвет его щёк практически слился с футболкой, выглядывающей из-под ветровки, даже открыть рот, чтобы ответить, он накрыл чужие горячие губы своими, придерживая одной рукой край щеки мальчишки, сначала сильно не напирая, давая привыкнуть, но не принимая отказа. Но младший, наконец дорвавшись до запретного плода, остервенело перенял инициативу и уже через пару мгновений оттягивал нижнюю губу Акинфеева, нагло улыбаясь в поцелуй. А мужчина словно этого и ждал, сразу же подхватывая Колю на руки, приподнимая над собой, несмотря на то, что старший был выше лишь на полголовы. – Прости, папочка. – Радченко осклабился, даже не пытаясь изобразить на лице раскаяние. – Колюнь, наказание неизбежно. – Акинфеев смотрел на него глазами, в которых расширенный зрачок почти закрыл радужку, и хищно улыбался, намекая, что этим он не ограничится. Металлический голос раздаётся из динамика «Четвёртый этаж» Рука Игоря, уже перебирающая пальцами русые волосы, переместилась на талию, и сам Акинфеев почти вынес младшего из дверей лифта в первую попавшуюся комнату, которая, словно специально, принадлежала вратарю. Не переставая покрывать щеки и шею Радченко поцелуями, он утаскивал его за собой в номер, медленно помогая младшему стягивать ветровку. Тот лишь охотно подставлялся под горячие губы, лишь выгибаясь и постанывая, когда тот прикусывал нежную кожу, и извивался в сильных руках, стараясь как можно ярче прочувствовать каждое прикосновение грубых пальцев. Игорь оттягивал ворот футболки, освобождая себе всё больше пространства для вседозволенности, а Радченко лишь повиновенно вжимался в кровать, на которую старший его повалил секундой ранее, нависая сверху. Серые глаза уже помутнели от удовольствия, хотя Игорь ещё ничего такого пока не успел сделать. «Господи, какой же маленький» мысленно стонал Акинфеев, предвкушая всё, что можно сделать с этим юным телом, так ластившимся к рукам. Эта невинность заводила настолько, насколько могла, Игорь не мог без эмоций смотреть на мальчишку, стонущего от обычных поцелуев в шею и прикосновений, он был воплощением хрупкости и безгреховности, и Акинфееву это дико нравилось, заставляя лишь с бо́льшим остервенением припадать к нежной коже. Эта податливость и откровенная ведомость делали с ним страшные вещи, хищный взгляд не мог насытиться этим видом, открывавшимся сверху, который был прекрасен с точки зрения старшего настолько, что он не мог оторвать глаз от пунцовых щек и подрагивающих ресниц. Его маленький мальчик давно этого хотел и останавливаться на такой мелочи не собирался, снова и снова отпуская тихие вздохи, свидетельствующие о том, что Игорь всё делает правильно и чтобы он продолжал. Вдоволь истерзав шею, уже отливающую синевой из-за багровеющих засосов и каемок зубов, Акинфеев уже стоял на полу и с коварным огоньком в глазах властным тоном бросил «Снимай» и кивнул на красную клубную футболку, прилипшую к бокам и спине младшего. Коля послушно принялся стягивать совершенно ненужный, по мнению Игоря, элемент одежды, поглядывая на довольного вратаря, с явным наслаждением наблюдавшего за происходящим. – Игорь Владимирович, поможете? – тихий сбивающийся голос прервал секундную густую тишину, заполнявшую комнату наравне с тяжелым влажным воздухом, заставляя старшего посмотреть в серые, хитро улыбающиеся глаза и отрицательно покачать головой. Сам, Колюня. Всё сам. Стоило младшему отбросить футболку в сторону, как он снова оказался опрокинутым на кровать мощными руками Акинфеева, который мутным взглядом осматривал новые владения. При виде такого детского, но неимоверно красивого тела старшего охватил дикий, практически животный восторг, который он в то же мгновение принялся выплёскивать на Коле. Целовал целовал целовал бесконечно, не в состоянии насладиться и прекратить, оставлял мокрые дорожки от ключиц до резинки спортивных штанов, не мешающих Игорю до поры до времени. Радченко выгибался навстречу шероховатым губам, сжимая пальцами одеяло на педантично заправленной кровати Акинфеева, пока тот пересчитывал прикосновениями выпирающие ребра и невесомо оглаживал кончиками пальцев пресс мальчишки. Эти десять минут казались Коле вечностью, такой приятной, тягучей и горячей, места, которых касались губы старшего горели синем пламенем и блестели на свету от влаги. Игорь целовал, кусался и зализывал место укусов, и от ежесекундного повторения хотелось раствориться в происходящем, он уже терял тонкую нить связи с реальностью, да и не хотел находить её вновь. Старший, переборов внутреннего наблюдателя, уже сам медленно стягивал с мальчишки треники. Обычно спокойный, сдержанный и уравновешенный Игорь Акинфеев таял на глазах, пока сам он поднимался на ноги, кидая спортивные штаны младшего в неизвестном направлении. – Вставай. Послушно вскакивая с кровати, Радченко неожиданно сжался от резко поступившего смущения. Оставшись в одних боксёрах перед Акинфеевым он выглядел ещё более маленьким, ещё более хрупким и нежным, что казалось кощунством делать с ним то, что уже сделал Игорь. Молочную кожу покрывали багровеющие синяки и ободки зубов, как напоминание о том, что он – Николай Радченко – полностью, на все сто двадцать процентов, принадлежит Акинфееву. На шее и широких плечах не осталось и сантиметра без метки, вымученной еле слышными стонами и ртом Игоря. – Колюнь, покрутись, порадуй папу. – улыбаясь, с жадным восхищением в карих глазах, вратарь бесшумно опустился на кресло, стоящее чуть поодаль кровати. Резкий прилив стыда заставил и без того пунцовые щеки налиться краской ещё сильнее, от чего младший быстро закрыл лицо руками. А Акинфеев с наслаждением наблюдал за смущённым Радченко. За его русыми взъерошенными волосами, так глупо торчащими во все стороны, закрытыми ладонями глазами и щеками, не перестающими краснеть ни на секунду, плечами, которые мелко дрожали от стыда и волнения, стройными ногами, которые прекрасно бы смотрелись на акинфеевских плечах, поджарым безвинным телом, от которого он чисто физически не мог оторвать взгляд, бесстыдно спускаясь всё ниже и ниже, да и вообще вид почти голого мальчишки находил в нём какое-то животное признание. Постояв пару секунд в ощущении полной апатии и безвыходности, Коля чувствовал, как бешено колотится сердце в грудной клетке, стараясь проломить рёбра, как трудно дышать, ведь ком в горле мешал попаданию кислорода, и как всё это глупо и абсурдно. «Что такое, Коленька? Хотел Акинфеева? Получи и распишись» – даже собственный разум во всю смеялся над происходящим. – Колюнь, папа ведь ждёт. – в голосе Игоря промелькнуло лёгкое недовольство, немного шуточное, но всё ещё имеющее место в его приказном тоне. – Простите. – Радченко сам не понимал, когда его голос успел деформироваться почти до шепота, смешанного с писком, не понимал, что делает, но слово Акинфеева для него - закон, да и было бы глупо отрицать, что ему самому не нравилось происходящее. Выполняя приказ Игоря, он пытался выглядеть как можно менее глупо, поворачиваясь к вратарю то оголённой спиной, то лицом, каждый раз смущаясь под пристальным взглядом старшего. Акинфеев в этот момент был готов отдать всё что угодно, чтобы это не прекращалось. Уж слишком красивым был парнишка, прямо сейчас смотрящий ему в глаза. Выпирающие лопатки, чёткая линия позвоночника и уже чуть синеватые ключицы сводили вратаря с ума, заставляя лишь сильнее вцепаться в ручки кресла, потому что пока рано. А Радченко, уже войдя во вкус, начинал изгибаться так, что у Игоря крышу сносило подчистую. То полунаклонится, вроде невзначай, то "случайно" приспустит резинку боксёров, задевая её ладонью, по губам проведёт языком лишний раз, улыбаясь. Акинфееву уже плохо становится, последняя капля переполняет сосуд терпения и он словно срывается с цепи, в ту же секунду опрокидывая младшего на кровать. Коля проморгал тот момент, когда Игорь оказался без футболки. И сейчас стоящий перед ним вратарь казался ему настолько идеальным, насколько, кажется, не мог быть ни один человек. Каменные кубики пресса и грудных мышц, широкие загорелые плечи и руки, на которые он обратил внимание с самого начала, сильные, мускулистые, исчерченные линиями вен. Акинфеев был безумно красив, и отрицать это было невозможно. – А теперь, Колюня, дай папе поиграть. – Игорь произнёс всё на одном выдохе, одновременно припадая губами к низу живота младшего, сразу же прикусывая кожу, от чего тот еле слышно шипит, пока Акинфеев не прикоснулся к саднящей коже языком, зализывая место укуса, проводя языком мокрую дорожку всё ниже и ниже, уже зацепаясь зубами за резинку белья. Радченко откидывает голову назад, закрывая глаза и стискивая зубы, насколько это возможно, так, что челюсть сводит. И Игорь отступает. Глаза младшего вопросительно распахиваются, изучая облизывающегося вратаря, пока тот с хитрым прищуром выдаёт: – Только после тебя. Слишком толстый намёк, а Колю два раза просить не надо. – Папуль, тебе нужно встать. – Радченко за пару мгновений научился тону самой талантливой эскортницы на свете, выводя Акинфеева из себя, и уже самостоятельно дотрагиваясь до колена старшего. Восхищенный беспрекословным повиновением, Игорь встал на ноги, довольно улыбаясь и всё ещё жадно окидывая юное тело взглядом. Радченко уже сидел перед ним на коленях, до безобразия пошло улыбаясь и склоняя голову на бок. Он с грацией кошки стягивал с Акинфеева штаны, пока тот лишь с наслаждением наблюдал на действиями другого. Коля не был мстительным, нет. Но подразнить Игоря так же, как он изводил его, – не месть, а дело принципа. Поэтому он начинает издалека, почти с колен, точно так же оставляя мокрую полосу поцелуев, ведущих всё выше и выше. Мальчик быстро учится, и Акинфеев это понимал, прикидывая, как в будущем можно будет применить эту фантастическую обучаемость. Радченко уже во всю целовал некогда запретную зону, на которую даже не позволял себе смотреть ранее. Знал, что бессмысленно, да и вряд-ли был согласен на то, что делает в данный момент. Но сейчас, когда Игорь зарывается ладонью в его волосы, пододвигая ближе, он готов совершенно на всё. Коля, ощущая под губами шероховатую ткань, чувствовал движение, что не могло не вызвать самодовольную улыбку на лице младшего. – Колюнь, не тяни. – Акинфеев предвкушающе стонал, до еле ощутимой боли сжимая пальцами русые пряди. Слащаво улыбнувшись, вратарь начал притворно медленно стягивать боксёры с Игоря, не торопясь, раздразнивая старшего всё сильнее и сильнее. Наконец, избавив Акинфеева от мешающего процессу белья, Радченко слегка завис, немного не догоняя, что делать дальше и поднял вопрошающие глаза за старшего, получив в ответ многозначительный взгляд и кивок вниз, который как будто что-то объяснял. Младший несколько раз видел подобное в не самых приличных фильмах и вроде бы понимал, что куда совать чтоб работало, но одно дело - смутно представлять, а другое - практиковать. Выдохнув и облизнувшись, Коля дотронулся дрожащими губами до пульсирующей плоти, словно на пробу, обводя языком головку, неуверенно, словно боясь сделать что-то не так. Игорь откинул голову назад, прикрыв глаза с пушистыми подрагивающими ресницами, тихо приговаривая «умничка, Коля, умничка». Чувствуя реакцию, младший уже более уверенно, но от этого не менее трепетно и нежно водил языком по стволу, надавливая на все выпирающие венки и не оставляя ни миллиметра без внимания, под еле слышные выдохи Акинфеева, который до лёгкого подрагивания кончиков пальцев был доволен своим мальчиком. От перевозбуждения слюна уже переполняла ротовую полость, капая на покрасневшие губы и стекая по подбородку. Опираясь на последовательность действий в вышесказанных фильмах, Радченко обхватывает губами член чуть ниже головки и медленными, словно всё ещё сомневающимися, движениями старается сделать Игорю как можно приятнее. – Коля, блять, зубы, – шипит Акинфеев, когда слишком увлёкшийся процессом младший случайно задевает чувствительную кожу клыками. – Прости. – Радченко снова стыдливо тупит взгляд, немного отшатываясь от Игоря. – Просто будь аккуратнее. – выдыхает вратарь, возвращая себе самообладание. Старший терпеливо ждёт, пока Коля рассеянно кивнёт и продолжит. А тут уже Акинфеев задаёт ход игры, положив руку на затылок младшему, сжимая волосы в кулак, и собственноручно насаживает мальчишку на возбужденный орган, так остервенело, что у парня в уголках глаз начинают собираться слёзы. Ему кислорода мало, давится, но прекратить не просит – уж слишком хочет этого Игорь. Член старшего в глотку упирается, пульсирует, всё пространство внутри занимает. Коля уже даже вдыхать не пытается, а покорно доставляет вратарю удовольствие, иногда на основе увиденного в "кинолентах" пытается втягиваться щеки. А Акинфеев чуть голову не теряет, потому что настолько горячо и мокро, что дыхание перехватывает. Старший отпускает Колю спустя несколько минут этого добровольного изнасилования, тот закашливается и жадно хватает ртом воздух, стараясь отдышаться. – Какой ты у меня умничка, – Акинфеев буквально урчит от удовольствия. Радченко похвалу внутри себя принимает, но уже изнывает сам, да и с неспадающим стояком вратаря он хотел сделать многое, пока тот у него в глотке дышать мешал. Коля снова ластится к Игорю, головой куда-то в колено утыкается, а когда чужая ладонь касается макушки, лишь охотно подставляется под грубоватые, но от этого не менее нежные прикосновения, сильные руки, которые после негромкого «Вставай» и мгновенного выполнения приказа, подхватывали его под ягодицы и несли на кровать, покрывая щеки поцелуями. А Радченко лишь в глаза тёмные заглядывает с самым невинным выражением лица из возможных, заставляя Акинфеева собственически скалиться и короткими ногтями нежно царапать загривок младшего. Аккуратно кинув Колю на кровать, старший потянулся к тумбочке, доставая из неё презервативы и смазку. – Зачем ты их вообще с собой привёз? – Радченко действительно недоумевал, ведь жена у капитана осталась в Москве. – На всякий случай. – Акинфеев приторно улыбнулся, снова вжимая Колю в кровать, покрывая его истерзанную шею новыми отметинами и касаниями, от чего тот моментально стал прогибаться в спине, навстречу губам. Доводя мальчишку до отдалённой эйфории, Игорь стягивает с него боксёры, открывая себе вид на упругую задницу, от чего узел внизу живота затягивается ещё сильнее, уже доводя до изнеможения. Старший заставляет перевернуться и нависает со спины, на несколько мгновений утыкаясь носом в русые волосы. – Колюнь, сейчас будет немного больно. – Акинфеев шепчет это в самое ухо, покусывая мочку. Получив согласный кивок, вратарь медленно вводит один палец в младшего, из-за чего тот начинает шипеть. Не столько неприятно, сколько непривычно. После того, как Игорь добавляет второй палец, становится тяжелее раза в три. Больно и холодно из-за практически ледяной смазки, а Акинфеев ещё этим пальцами двигает, разрабатывая, что вообще плакать хочется, но он уже большой мальчик, поэтому просто продолжает болезненно поскуливать, ощущая на своей пояснице смазанные поцелуи, словно извинения за происходящее. Медленные движения перерастают в быстрые и всё более непонятные для мальчишки, он вцепается зубами в одеяло, подавляя крик, а старший уже в щеки целует, до губ пытается дотянуться, останавливается. Как только боль немного спадает, капитан снова начинает внутри Радченко двигаться, и тот лишь шипит тихо и трехэтажный матом шепотом покрывает всё существующее, с неприятными ощущениями не в состоянии справиться. Когда Акинфеев доходит до третьего пальца, Коля уже вовсю думает, как докатился до такой жизни, всё так же скулит от боли и непринятия заполненности, пока наконец Игорь в своих хаотичных движениях не попадает по простате, и младший вскрикивает, коленки пробивает дрожь, и голос запинается. – С-сделайте так ещё.. – мальчишка лбом упирается в подушку, чтобы старший краснеющих щёк не видел. – Мы снова на "вы"? – вратарь ухмыляется, но трахать Колю пальцами продолжает, выбивая из него уже не скулёж, а стоны. Но Акинфеев пальцы резко вынимает, на что получает вопросительный взгляд, на который отвечать не надо. Игорь лишь нетронутую пачку с презервативами зубами открывает, пока не слышит тихое «Не надо этого». – Уверен? – в ответ снова кивок. – Точно уверен? — Акинфеев улыбается, распаляя всё больше и больше, тянет, словно даёт время одуматься, убежать и спрятаться. Но нет. – Ну Игорь Владимирови-ич, – Коля протяжно хнычет, взывая не к разуму, а к инстинктам, может быть хоть наконец заставивших старшего перестать издеваться и наконец дать ему то, о чем он так долго думал, пока самозабвенно дрочил в душе. Громкий выдох и вратарь подставляет головку к входу и снова целует. Нежно, успокаивающе. И входит медленно, стараясь как можно аккуратнее, но мальчишка всё равно хнычет, но останавливаться не просит. Акинфеев сцеловывает солёные слёзы с щёк младшего, шепча на ушко, что всё будет хорошо и сейчас пройдёт, и тот чуть притихает, но хныкать не перестаёт. Войдя полностью, Игорь останавливается, давая Коле время привыкнуть, и в этот момент сам чуть не теряет голову, потому что горячо и узко до безумия. Чуть освоившись, Радченко снова кивает, и вратарь пускай медленно, но начинает двигаться, постепенно ускоряясь, и снова выбивая из младшего гортанные стоны. Всё быстрее и сильнее, а Коле уже хорошо, боль уходит на второй план, освобождая место нахлынувшему удовольствию, пока Игорь по бокам пальцами проводит, снова к спине поднимается, и всё это с выражением крайнего довольства собой. Акинфеев уже рычит от наслаждения, вдалбливаясь в молодое податливое тело. – Папочка, быстрее.. – и у Игоря крышу сносит окончательно. Он мальчишку не просто в кровать вжимает, а буквально втрахивает, наслаждаясь криками и незаканчивающимся «пожалуйста». Радченко прогибается, что, кажется, ещё секунда и позвоночник не справится с такой нагрузкой, стонет настолько развратно, что только от одного этого звука самообладание сходит на ноль. Колю трясёт в сильных руках, пребывая в этом непонятном соитии боли и наслаждения, уже сил даже на слова нет, остаются только громкие выдохи, скулёж и нескончаемые стоны. Уже не в состоянии контролировать собственную речь и действия, младший снова пресловутое «папочка» произносит, за которое Акинфеев готов душу из него выебать. Игорь мокрые волосы на чужой голове до боли оттягивает, на что получает сдавленное недовольное шипение. Мальчишку старший не жалеет, не слышит болезненных криков при слишком выбивающихся из ритма толчках, не стесняется царапать и кусать, потому что это его. Подушка под младшим от слёз и слюны промокла, а тот лишь сильнее её зубами зажимает, когда вратарь снова над его спиной начинает зверствовать. Царапины краснели, составляя какой-то бессистемный рисунок, вырезанный словно каким-то слепым безумным богом на полотне из чистого бархата. Коля даже предположить не мог, что в обычно спокойном и размеренном Игоре всё это время скрывался самый настоящий садист. Но гораздо больше его заботило то, что в нём самом открылся точно такой же реальный мазохист, которому эта боль не то что не доставляла страданий, а даже наоборот приносила волны удовольствия, окутывая с ног до головы и забирая в свой порочный плен. Жарко. Как же в этой чертовой Испании жарко. Но жара уже не мучает и не мешает дышать, а лишь заставляет от наслаждения закрывать глаза и повиновенно ловить на пылающей коже чужие горячие губы. Радченко к своей изнывающей плоти тянется, пока ладонь не обжигает пускай не сильный, но весомый удар и гневное шипение над самым ухом «Не смей при мне распускать руки». Игорь слышит в ответ короткий недовольный выдох, от чего лишь увеличивает темп и вцепается пальцами в чужие бёдра, с такой силой, что на них явно останутся синяки в дополнение к общей картине. Слишком громко. Стоны смешиваются с бессвязным шепотом, лаская уши старшего, пока Радченко под ним извивается и резко выдыхает. В легких конвульсиях мальчишка изливается на белоснежные простыни, уже пропитанные влагой. Веки подрагивают, пушистые ресницы старательно прикрывают глаза, пока младший еле слышно продолжает постанывать. Акинфеев, пребывающий в восторге от происходящего, да и какое-то внутреннее самодовольство находит в нем свою нишу. Спустя пару глубоких толчков старший с громким выдохом заполняет всё внутри мальчишки и так же обессиленно падает рядом. Сбитое дыхание обоих тел словно сливается, окутывая небольшой номер, оно становится ровнее в унисон, вроде и не специально, но две грудные клетки воздымаются и опадают с тем же интервалом в доли секунды. Глаза Игоря бесцельно сверлят потолок, но светятся каким-то неоднозначным счастьем, смешанным с сонливым удовольствием, он подкладывает руки под голову и чуть поворачивается набок, внимательно изучает глазами свернувшегося клубочком мальчишку. Тот такой же, как и час назад. Маленький, хрупкий. н е и с п о р ч е н н ы й. Уголки губ старшего дергаются в довольной улыбке, когда взгляд цепляется за каемки зубов, засосы на шее и плечах. Кажется, кто-то теперь не будет переодеваться в общей раздевалке. Коле хочется спать. Закрыть глаза и сохранить этот момент отпечатком под веками. Он лежит спиной к Акинфееву, и может позволить себе улыбаться, пока тот не видит. Мальчишка не понимает, что происходит совершенно. Да ему и не нужно. Как же в долбанной Испании жарко, а ему сейчас холодно, поэтому он робко пытается найти на разметанной кровати одеяло, даже не открывая глаз. По простыне ладонью возится, а одеяла нет и нет. Игорь на это со стороны смотрит и лыба челюсть сводит — нельзя смеяться, дети нынче обидчивые. Старший неслышно хмыкает и грудью к голой спине прижимается. Тело под ним вздрагивает, но тут же расслабляется и млеет, когда чужие руки на его плечи ложатся, к себе ближе прижимая. Вратарь мальчишку куда-то в щеку смазано целует и над самым ухом шепчет. — На вечерние бега можешь не заявляться. Я Михалычу скажу что тебя не будет. – Игорь налюбоваться не может русыми растрепанными волосами и прикрытыми голубыми глазами, которые в мгновение распахиваются пронзительно и с вопросом смотрят. – Скажу, что ты к климату пока плохо адаптировался. – поцелуй куда-то в нос приходится, и младший морщится счастливо, светит, улыбаясь. Акинфеев со спины его обнимает, и кажется предела нет ничему в этом мире. Ни эмоциям где-то внутри него, ни теплу, которое приятно по венам разливается от ласковых прикосновений чужих пальцев. Уже без стеснения он лицом к нему поворачивается, в глаза мягко смотрит, доверительно щекой к щеке прижимается, и как самый настоящий котенок буквально мурлыкать начинает. В серых глазах отражается густой солнечный свет, оповещающий о скором приближении ночи, которая, как обычно, темнотой заявится незаметно, постепенно. А значит Игорю пора. Пора бегать до изнеможения, ведь тренерский штаб отлучки основного вратаря не потерпит. Старший вздыхает шумно и нехотя поднимается с кровати. Пару секунд измеряет комнату шагами, пока не доходит – нужно в душ, шорты натягивает и всё ещё немного растеряно оглядывается. Радченко сразу же умоляющий взгляд на своего капитана кидает, а тот лишь в глаза смотрит и улыбается, извиняясь. Без слов. Тихо и понятно. Акинфеев из шкафа полотенце достаёт, немного скрипя дверцей, и, на секунду задумавшись, откуда-то из глубины футболку вытаскивает и в ту же секунду кидает её Коле. Тот, уже сидя на краю кровати, спокойно ловит и получает в ответ урчащее « умничка ». От похвалы ещё теплее становится, он от радости кипящей щурится, чуть краснея. Младший вещь разворачивает, и удивлённо ресницами хлопает, в руках вертит черную футболку, с вышитой на спине фамилией “ А К И Н Ф Е Е В ” и красующимся ниже тридцать пятым номером. Футболка ему больше на пару размеров, но это последнее, что его сейчас волнует. Старший смотрит лукаво, за реакцией с тихой гордостью наблюдает. Мальчишка чуть не веряще уточняет. – Это мне? – голос снова тихий, робкий. Щеки привычно краской наливаются. А Игорь ближе подходит, в макушку целует и со строгостью почти приказывает –Колюнь, чтобы только в ней ходил, ясно? Пусть все знают, что моё. – и снова улыбается хищно, оставляя Радченко только смущаться. – К себе пойдешь или у меня посидишь? Коля мнётся, край простыни руками теребит. Видно, что ответ готов, да не решается его озвучить. – А у вас.. тебя можно? – секундно исправляется младший, когда Акинфеев уже открывает рот чтобы возразить на это «вы». – Можно конечно. – Игорь из шкафа втрое полотенце достаёт и на стул бросает, кивая, мол, в душ пойдёшь – прихвати. Ни дать ни взять – папочка. И скрывается за дверью ванной комнаты. Коля в ту же секунду с кровати вскакивает, собственные боксёры со штанами в разных углах на полу находит, вторые прилежно складывая, первые же натягивая на себя, и снова в кровать, под одеяло. После ухода Игоря на тренировку мальчишка остался предоставлен сам себе в пустом номере. Под бормотание телевизора он и в душ успел сходить, и комнату почти буквально вылизать до блеска, даже несчастные простыни Коля, стараясь сильно не краснеть, поменял на новые, ибо отдавать их в руки горничной было, во-первых, неудобно, во-вторых, забавно, в-третьих, он оказывается кофе пролил на них. И когда вечером Коля появился на ужине в черной как смоль игоревой футболке с ним самым за спиной, у некоторых сокомандников чуть приоткрылись рты, ибо Игорь не со всеми игроками противоборствующих команд меняться хотел (читать как «вообще ни с кем»), а тут его любимая форма уже красуется на мальчишке. Кирилл тихо шепнул про проснувшийся отцовский инстинкт, на что Жора и Ильзат только согласно кивнули, Алан подошел справиться о здоровье младшенького, и пока Радченко негромко отвечал ему, что уже получше, он краем глаза посматривал на Акинфеева, с собственнической улыбкой оглядывавшего то затылок младшего, то надпись на футболке. Ребята из молодежки как обычно сидели за отдельным столом и шушукались о чем-то своём. Остальные так же приземлялись кучками в разные углы помещения. Когда Дзагоев отошел, Коля оглядел помещение, сделав не удручающие выводы о том, что сидеть ему теперь явно придется со старперами в лице какого-нибудь Набабкина или Васина, ибо Игорь с молодежью почти никогда не садился. Неожиданно по волосам прошлась ладонь, и сзади ему негромко разрешили. – Иди к ребятам. Я к Анатоличу с Жорой пойду сяду, тебе наши стариковские байки слушать не интересно будет. – и улыбается, подталкивая в сторону стола, за которым сидели Обляков, Кучаев с Чаловым и ещё пару человек. Младший благодарно прижимается щекой к руке, которая только что трепала его волосы, и за доли секунды отстраняется, чтобы не дай бог никто ничего не заметил, и направляется в сторону большого стола. – Упаду? – Коля останавливается рядом с Кучаевым и вопросительно оглядывает всех присутствующих. Дима Ефремов с Костей наперебой усаживают его за стол и продолжают говорить о чем-то своём, что Радченко не интересно от слова совсем. Он вяло ковыряет вилкой рис и смотрит в пустое пространство впереди себя, то вправо, где травит байки Дима, то влево, где сидят Федя и Костя. Они о чем-то шепчутся, Кучаев тихо посмеивается над федиными рассказами. Взгляд мальчишки и дальше бы гулял по людям, если бы не одна маленькая деталь в виде того, что рука Чалова самым наглым образом лежала на костиной коленке, а сверху её накрывала ладонь второго. В Коле не было ни капли удивления, ибо эти двое настолько давно стали одним человеком, что прицепившееся «кучаловы» стало не прозвищем, а прямо таки их первой фамилией. Все правда думали, что дело в крепкой мужской дружбе, но это, видимо, не так. Когда Костя неожиданно повернулся к нему лицом, явно почувствовав лишний взгляд на своей ноге, Коля лишь кивнул и солнечно улыбнулся ему, с намеком на свою осведомленность. Парень хлопал длинными ресницами и быстро залился краской. – Я рад за вас. – шепнул Радченко старшему из этой парочки, пока Чалов отвернулся на Облякова в другую сторону. – Я за вас тоже. – улыбнулся полузащитник, мотнув головой в сторону соседнего стола, где с невозмутимым выражением лица Игорь маленькими глотками уничтожал стакан с кофе. Внутри мальчишки всё обрушилось. Неужели настолько заметно? А что Игорь скажет, если узнает, что кто-то в курсе? – Вратарская парочка это прям вау. – Костя смеётся, поправляя упавшую челку. – Я ведь прав? – Я, ну.. Игорь. То есть Игорь Владимирович. Конечно Игорь Владимирович. Нет, ты не правильно понял. я. это. мы не.. – Коля замокает. – Никто больше ведь не знает, нет? – Неа. – Кучаев щурится, со смешками наблюдая за реакцией парнишки. – Остальные не такие наблюдательные. В любом случае я рад, что ты наконец-то перестал страдать. – Ты и про это знал..? – Радченко ведёт от полученной информации настолько, что челюсть буквально отвисает. – Природная наблюдательность, – пожимает плечами полузащитник. – И кое-какой опыт. – он снова улыбается, отворачиваясь, и незаметно для всех сжимает федину ладонь крепче. А Коля безрезультатно пытается информацию переварить, и в итоге опять в тарелку с рисом грустным взглядом опускается, пока по затылку чужие пальцы не пробегают и над самым ухом горячим дыханием с крепким запахом кофе не опаляет: - Сегодня ночуешь у меня.