Я умер во вторник утром

Я умер во вторник, рано утром. Это так паршиво: умирать утром. В смерти, подсвеченной не загадочным закатом, а тривиальным рассветом, слишком много обыденного. Утром умирают гипертоники, наркоманы с забытыми в венах шприцами и в квартирах с ободранными обоями, заброшенные в хосписы старики и тому подобная неликвидная публика. Это неуважение к таинству смерти: умирать при свете нарождающегося дня, когда все обновляется. Смерть лишняя на этом празднике жизни. Простите меня за штампы, но здесь они уместны, да и я сам слишком тривиален, чтобы умирать по-другому, например, на закате. Закат – это шаг в ночь. А ночь – это то время, когда мы думаем по-особенному. Ночь примиряет. Она шепчет: эй, старик, все будет хорошо, поверь! Ночь – твой эшафот забвения. Твоя индульгенция. Ночью ты поверишь во что угодно. Ночью ты делаешь то, чего никогда не сделаешь днем. Например, не полезешь в городские катакомбы, о которых ходит дурная слава, чтобы поразить девушку, которая так вызывающе некрасива, что ты не можешь оторвать от нее взгляд. Красота никогда меня не привлекала. Красота не имеет развития, она совершенна и способна только деградировать. Красавицы не становятся красивее. Они могут только увядать. В красоте должен быть изъян, тогда-то ты его и запомнишь. А некрасивые женщины… они способны довести свою некрасивость до апофеоза и стать такими запоминающимися, какими не стать ни одной красотке из предместья… Но я отвлекся. Я умираю во вторник утром. А началось все ночью в понедельник. Ночью в понедельник я был еще жив, я был собой, и тварь в моем теле только поднимала голову, чтобы начать жрать меня изнутри. Катакомбы в промышленном районе… Я знал, что не стоило туда спускаться. Какое-то мерзкое предчувствие, все больше и больше окутывающее меня своими липкими путами, отчетливо давало понять, что не стоило этого делать. Но что я мог? Она держала меня за руку, смотрела мне прямо в глаза. Под ее взглядом я чувствовал, что что-то явно оказалось сильнее разума. Она смотрела на меня. Взгляд цепких, пронизывающих огромных серых глаз. Некрасивых. Слишком больших для маленького лица с потрескавшимися губами, сжатыми в тонкую линию. Этот взгляд пробивал меня насквозь. Я мало чего в жизни боялся, но от этих глаз все мое нутро невольно сжималось в тугой ком. Несмотря ни на что, она видела во мне героя. Человека, который мог посмотреть в лицо опасности и не дрогнуть. Даже, шутила она, посмотреть в лицо ей самой. Я не смеялся. С ней я вообще не испытывал эмоций, подобных смеху. Только тоску и странное, доселе неизвестное волнение, словно она была причиной какой-то скрытой, близкой беды. Поэтому именно с ней, из-за нее я пустился в городские катакомбы ночью. Она как никто другой подходила для этого места. Молчала, вцепившись мне в руку, внимательно слушала. - Знаешь, - начал я хриплым от долгого молчания голосом, - нет здесь ничего страшного. Кругом только руины, вокруг ни души… - А призраки? Она снова подняла на меня глаза, и на этот раз мне показалось, что всего на секунду что-то странное мелькнуло в них. - Не думаю. Здесь даже для них ничего интересного. Я не был уверен, что она мне поверила. Да и на тот момент это уже было неважно. Она с интересом маленького ребенка разглядывала надписи на стенах, ощупывала их руками, будто бы пытаясь выяснить что-то для себя. На такие мелочи с ней я закрывал глаза. Все странное, что происходило вокруг нее, считалось нормой. И поэтому, после парочки часов блуждания, все-таки выбравшись на поверхность, я вполне мог ожидать, что она прижмется ко мне, почти по-детски пряча голову у меня на груди. - Это невероятно. Ты единственный человек, который согласился на это. Я отточенным за много лет отцовским жестом провел по ее волосам. Она, словно кошка, почувствовавшая ласку, прильнула к руке. - Ты мог бы описать что-то подобное в своей книжке. Катакомбы, скелеты вокруг… Я не ответил. Да и что бы я мог ей ответить? Что это уже не так завораживает? Что есть вещи, гораздо более интересные? Что скелетов в моем шкафу в разы больше? Она бы не поняла. Она вообще мало что понимала во мне, но что-то все еще приковывало. Как та загадка, которую ты день за днем пытаешься разгадать, но ответ каждый раз ускользает от тебя. Это всегда подогревало интерес. И интригу. Начинало потихоньку светлеть. В силу вступал вторник. - Пора возвращаться, - пробормотал я, отстраняясь. В какой-то момент я словил себя на мысли, что смотрю на нее, завороженный. Она лишь прикрыла глаза… и прислушалась. Наверное, именно в этот момент произошло то, из-за чего даже самая милая прогулка по промышленному району могла повернуться ребром. Могло пройти все, что вселенной угодно: рядом с нами мог упасть метеорит, рухнуть самолет, напасть пчелиный рой… Это бы было даже гораздо абсурдней, чем то, что все же случилось. Какой-то странный, нарастающий, булькающий звук в катакомбах выбрался наружу. И, словно с ним в унисон, рядом с нами пробежала крыса: сначала одна, потом вторая, третья… Целая стая, подгоняемая гулом, вырвалась наружу. *** Я мельком вспоминаю, как мы вышли на мостовую. Дорога на бегу до нее была чем-то вроде расплывшегося пятна или нечеткой фотокарточки. Даже перед самым концом я помнил гулкие звуки ударов ног по плитам, звук ее сбивчивого, запыхавшегося дыхания. Казалось, прошла целая вечность, пока она не вцепилась в меня, не укусила меня в шею, не отыскала губами мои губы. Резко, странно, абсурдно, ни с того ни с сего на нее напала волна нежности, доселе в ней не проскальзывавшая, что я опешил. Опешил настолько, что был не в состоянии ответить ей. На какую-то долю секунды я подумал о том, что стоило ее остановить. Но лишь на какую-то несчастную долю. В реальность меня вернул звук выстрела, прозвучавший прямо над моей головой. - Отойди от нее! Меня словно окатили водой. Она за секунду отпрянула, тенью спряталась за меня, как будто и вовсе пару мгновений назад не пыталась в порыве страсти перегрызть мне горло. Я поднял глаза на источник шума, чтобы разглядеть на другом конце мостовой мужчину. Худощавый, низенький силуэт в форме. Полицейский. Молоденький лейтенант. Он, снова поднимая опущенный до этого пистолет, прошипел: - Только попробуй еще раз к ней прикоснуться! Я в мирном жесте поднял руки, попытался состроить на лице хоть что-то отдаленно напоминающее добродушие. Судя по тому, что лейтенант не сменил выражения, получилось из ряда вон плохо. Лейтенант опустил палец на спусковой крючок. На его лице нервно расплылась улыбка. - Я давно иду за тобой. Еще одно неверное движение, и ты труп. Он держал пистолет неуверенно. Я сразу понял, что он нервничает, и что она, с такими огромными глазами и мутной историей, как-то с ним связана. Иначе бы он не стал угрожать никому, даже оружие брать в руки не научившись. Я медленно повернул голову на нее, но она отвернулась. Резко. Даже слишком резко для человека, недавно застенчиво рассматривавшего росписи на стенах. Я вздохнул, не опуская рук. Аккуратно вывел ногу вперед. У меня был всего-навсего один выход. - Слушай, друж… Звук выстрела. Я не договорил. Даже не успел понять, каким образом рухнул на мостовую, не сделав и шага. Он действительно выстрелил? Все промелькнуло у меня перед глазами вспышкой – быстрой, яркой и болезненной. Я почувствовал, как подобно кипятку хлынула кровь, в голове помешалось. Некрасивая девушка, лейтенант, пуля, холодный асфальт. Слезы, серость, огромные глаза. Какой сегодня день? Понедельник? Ночь понедельника? Или же утро? Как хорошо было бы умереть ночью… Мне показалось, что я оглох. Умер. Я не мог определить, на этом я свете или уже на другом, пока не открыл глаза, в которых в разы помутнело. Пока не увидел ее, нависающую надо мной. Лицо ее скривилось. Я наконец услышал: - Идиот! Идиот! Что ты наделал? Она трясла руками, кричала и плакала; несмотря на холод, головокружение от потери крови, я почувствовал ее теплую ладошку на моей шее, слезы, капающие мне на лицо. Кровь текла за ворот рубашки… Звук рвущейся ткани. Чужие шаги. Это он, этот коп? Что ему вообще, черт возьми, надо было? - Я же предупреждал тебя… - Вызывай скорую, скорее! Что ты стоишь?! Я бы улыбнулся, если бы не почувствовал, что теряю сознание. Получить пулю от ревнивого лейтенанта… Умереть до приезда скорой… А все из-за женщины. Некрасивой женщины, в которой было что-то такое, что заставило прийти в катакомбы, полные крыс. Было что-то действительно смешное. И грустное. Она пыталась перемотать мою шею, чтобы остановить кровь. Уже позже ей стало ясно, что это бесполезно. Я вздрогнул; что-то укусило мою руку. Мне стоило огромных трудов, чтобы хоть чуть-чуть повернуть голову… Я увидел ее. Крыса. Крыса из катакомб. Заметив, что я смотрю на нее, она повернула ко мне свою крысиную мордочку с парой маленьких красных глаз. Пропищала. Я почувствовал, как начала тяжелеть моя голова. Гул в ушах нарастал. Я перестал чувствовать реальность, потому что голоса стали невыносимыми. Все слишком разные и громкие, они разрывали мне голову: «Мертв, мертв, мертв! Хозяин умирает… Нужно новое тело… Убей, убей его!» Я не смог больше это терпеть. Взвыл, цепляясь за горло; кровь потекла по моим губам, подбородку. Тварь, сидящая во мне, чувствовала мою скорую кончину и поэтому пыталась вырваться наружу. Мне нужно срочно кого-нибудь… Нужно передать эту ношу, иначе я свихнусь. Я чувствовал, что мне долго не протянуть. Даже если бы скорая успела до того, как я потерял много крови, жить бы я все равно больше не смог. Это было похоже на чуму. Тварь внутри меня скребла мое сознание алюминиевой ложкой. Мне нужно было ее выпустить… - Господи, у него судороги, - ее голос осип от долгих рыданий, никогда ее такой не слышал. – Хэнк, придержи его, он ведь потеряет оставшуюся кровь… Тварь во мне заклокотала, забрюзжала триумфом. Я уже не чувствовал ни холода, ни рук лейтенанта, пытавшихся сдержать меня. Мне оставалось недолго. Но я должен был, должен был передать эту чуму, я чувствовал это. Голоса в моей голове били по вискам, я почувствовал кровь у себя под носом. «Сейчас или никогда». Лейтенант взвыл. Я умудрился вывернуть голову, цепко, слишком резко, даже для меня самого, вцепиться зубами в его запястье. Кровь, хлынувшая из руки, потекла по моим щекам, и это было последнее, что я помнил… Потому что этот молоденький коп отбросил меня на землю, и мой череп со всей присущей ему мощью треснул. Последнее, что увидел именно этот лейтенант, а не тварь, которая вот-вот пустит в него корни – это я в луже крови. Я умер во вторник утром. Совсем некрасивой и неправильной смертью.