Попалась!

Гермиона Грейнджер

Глаза застилала чёрная пелена, мешавшая разглядеть хоть что-нибудь, будто плотные занавеси, которые невозможно раздвинуть, вдруг упали на меня тяжёлым пологом. Я моргнула несколько раз, чтобы развеять темноту — помогло. Но от этого мне не стало легче — лучше бы я продолжала ничего не видеть. Передо мной предстала картина, которая определённо стала итогом каких-то очень важных и неотвратимо ужасных событий. Я тщетно попыталась вспомнить, что произошло. В результате огромных усилий мне в конце концов удалось несколько умерить весь этот хаос в голове и относительно упорядочить копошащийся там ворох мыслей, со стороны, должно быть, похожий на шаровую молнию. Напрасно. Ибо мои старания не привели ни к чему толковому. Я сидела в подземелье — в этом у меня не было никаких сомнений, ведь сидела я на холодном каменном полу, а руки были прикованы цепями над головой к мокрой и скользкой стене, прижиматься спиной к которой было крайне противно. Но что я могла поделать? По всей видимости, людям, определившим меня сюда, не было никакого дела до моего комфорта. Тело болело, как от множества ушибов и ссадин, но, кажется, ничего не было сломано — о чём я истово молилась всем богам. Мадам Помфри или на худой конец целителей из Мунго здесь увидеть не ожидалось. В темнице — моя интуиция подсказывала, что это была именно она (а на что ещё могло быть похоже подобное место?) — царил полумрак, создаваемый тусклым светильником под потолком. Глаза мои медленно, но всё же свыклись со скудным освещением, и я разглядела смутный силуэт человека в углу. Он, видимо, заметив, что я наконец очнулась и прониклась антуражем, отлепился от стены, на которую до того опирался плечом, и сделал несколько неторопливых шагов, входя в круг света в центре камеры. Следует отметить, что я не ощущала ни страха, ни хотя бы малейшего беспокойства — вообще не испытывала практически никаких эмоций, будто примороженная. Наверное, ещё не до конца пришла в себя. Ровно до этого момента. Я узнала человека, смотревшего теперь на меня с таким отвращением, словно я была не девушкой, не человеком, а дерьмом на подошве его ботинка, в которое он нечаянно вляпался. — Гре-ейнджер, — противно и надменно растягивая слова, эдак глумливо и гаденько, пропел Малфой — элемент вполне ожидаемый в подобной обстановке, — добро пожаловать в Малфой-мэнор! — фальшиво-торжественным тоном выплюнул он, как если бы его слова являли собой яд наивысшей пробы. Соплохвост недобитый. Ещё и ручонками своими мерзкими развёл в нарочито гостеприимном жесте. Сердце пропустило удар при его последних словах. Малфой-мэнор… Малфой-мэнор?! Ужас, панический страх накрыли с головой. Если бы я была в воде — точно захлебнулась. Я задыхалась и хватала ртом воздух всё более судорожно, глядя на то, как блестят довольно глаза Малфоя. Да, он наслаждался моим отчаянием, дышал им, питался им — как дементор. Малфой-мэнор. Осознание медленно приходило на смену первичному ужасу, который, уходя, оставлял после себя противное ощущение сосущей пустоты где-то в районе желудка. Это конец. Я пропала. Отсюда не сбежать, не выбраться. Здесь нет друзей, нет никакой поддержки, а уж тем более тут нет главного союзника — волшебной палочки. Впрочем, последнее — совсем даже наоборот. Палочка была, в руке Малфоя и нацеленная прямо на меня. А он, будто прочитав мои мысли, спросил, зло сощурившись: — Где твои дружки? Где придурок-Поттер? Вислый со своей сестрицей? Полоумная и Долгопупс? — Неужели ты думаешь, что я, вот так просто, выложу тебе всё, как под сывороткой правды, Малфой? А не пойти бы тебе, да куда подальше, м? — ярость, подогреваемая безысходностью, вскипела в жилах и разлилась по телу, придавая новых сил на борьбу. А белобрысый гадёныщ внезапно успокоился: прекратил злиться, веселиться и корчить недовольные гримасы. — Что ж, это твой выбор. Не скажешь сейчас — не беда, ответишь позже. И такая убеждённость, непоколебимое спокойствие человека, абсолютно уверенного в собственных словах, сквозили в его безразличном голосе, что сердце снова захолодело. И не успела я бросить саркастичное: «Ага, конечно», — как тишину подземелья разорвал вопль: — Круцио! Боль, пронзившую моё тело раскалённой добела иглой, невозможно описать словами. Изо всех сил постаралась не взвыть. С великим трудом, но мне это всё же удалось: я закусила губу до крови, почувствовав во рту металлический привкус. Удивительно, как только не прокусила насквозь, — думаю, я была близка к этому, однако вряд ли обратила тогда на столь явное неудобство хотя бы толику внимания. Боль от прокушенной губы не идёт ни в какое сравнение с той, что причиняет Круциатус. Я дёргалась и трепыхалась, сводимая судорогами, рвалась неизвестно куда, сдерживаемая кандалами, извивалась в немыслимых позах, выгибалась всем телом, описывая в воздухе дугу за дугой… но не издала ни звука. Хотелось сбежать, неважно куда — хоть к самому Тёмному Лорду на рога, спрятаться там, свернуться калачиком и заскулить, жалея себя, оплакивая свою измождённую шкурку. Но я по-прежнему оставалась там, где настигла меня нескончаемая пытка. Я молчала и терпела. Впрочем, сил ещё и на крики не оставалось, все они уходили на сопротивление жестокому заклинанию. Пускай даже и всего сопротивления — лишь жалкие мысленные потуги. Ну уж нет. Этот ублюдок не услышит от меня ни намёка на мольбу о пощаде. Я всё выдержу, выстою, а потом плюну ему в лицо — непременно плюну, скривив с презрением рот, как делает это он, и гордо вскину подбородок. Казалось, именно эта дурацкая мысль и поддерживала меня, была тем якорем, который не позволял окончательно утонуть во всепоглощающей боли. Он не достоин большего, этот жалкий гадёныш, хорёк белобрысый, гнусная мразь, несчастное подобие на человека, сволочь бесхребетная, чёртов аристократ чистых голубых кровей, — да ни черта подобного! Любой магглорождённый волшебник в сто, нет, в тысячу раз благороднее этого кичащегося своим происхождением морального урода… Пока я костерила про себя Малфоя на чём свет стоит, он продолжал пытку, всё усиливая и усиливая действие непростительного заклятия, и скалил будто в очередной насмешке надо мной белоснежные ровные зубы. Но внезапно моя агония оборвалась. — Ну что, всё ещё ничего не скажешь? — издевательски протянул он. — Не… дождёшься… — слабым голосом чуть слышно прохрипела я в ответ, переводя дух. Этот ад длился ещё несколько часов, по моим ощущениям. Когда мерзкий слизняк соизволил-таки свалить, напоследок язвительно бросив через плечо: «Сладких снов, грязнокровка, увидимся завтра», — я облегчённо выдохнула и обмякла, повиснув на цепях. Одежда, промокнув насквозь, прилипла ко мне второй кожей, я не чувствовала онемевших рук и обливалась потом с головы до ног, будто приняла душ прямо так, не раздеваясь. Холодные капли струились по лицу, смешиваясь с беззвучными слезами, сил не было даже на то, чтобы разрыдаться в полный голос, не то что ровно и размерено дышать… И я отключилась, прерывисто всхлипывая, рвано вздыхая и еле заметно вздрагивая во сне, больше похожем на обморок.