Эстезия

      Сначала были звуки. Много разных звуков и голосов. Смех, плач, ветер, шепот, шаги, дождь, шелест листвы, гром, музыка. Были чувства. Нежность, страх, огорчение, веселье, радость. Были вкусы. Сладкое, кислое, апельсиновое, миндальное, соленое, терпкое. Было ярко, темно. Мокро и жарко.       Потом наступила пустота. Холод, темнота. Больше не было чувств. Не было тепла. Рефлексия, животные инстинкты. Жажда крови. Обязанность и долг. Безразличие и черствость. Хладнокровие и бессмыслие.       А после появилась она. Он не хотел признавать, отказывался, убегал от себя. Но сквозь темноту проступил свет. Яркие краски, тяжелые всхлипы, улыбка и понимание. Были касания. Вопросы, на которых не находились ответы. Недоверие и желание. Любопытство и интерес. Греховные чувства. Ненасытность, гордость, гнев, жадность, зависть, уныние, вожделение. Разливающееся внутри тепло. Понимание души и сердца.       А потом не было ничего… Ни тепла, ни холода. Ни чувств, ни безразличия. Не было ни света, ни темноты. Ни смерти, ни жизни. Не было имён. Было ничего.       Но после появился свет, за которым последовало сердцебиение. Объятие и чужое дыхание на коже. Жизнь.       — Улькиорра, — тяжелым выдохом слетело с женских губ имя бывшего арранкара, который медленно приходил в себя и осознавал, что произошло. Воскресила, вернула к жизни, глупая. Уткнулась лбом в мужскую грудь. Шиффер невольно положил руку на медную макушку, скорее чтобы схватить женщину за волосы и отстранить от себя, посмотреть вглубь лицемерных глаз богини, нежели приобнять. Как она посмела забрать его смерть, кто ей дал право решать его судьбу? Но какая-то неведомая сила в последний момент остановила его. Взору представилась перебинтованная рука, и сквозь нависший гул в ушах он расслышал:       — Ты жив, — неподдельная радость в женском голосе. Орихиме ещё сильнее сжала Улькиорру в объятьях, словно пыталась срасти с ним единой плотью, пройти сквозь него и в нём остаться навсегда, как злокачественная опухоль, до самой смерти — его персональная погибель. Из-за неё Улькиорра умер и теперь благодаря ей жив. И когда она наиграется в поднебесную богиню? И задумалась она хоть раз о чувствах Шиффера, возвращая его к жизни? Надо ли это ему? Нужна ли ему такая жизнь? Кукловод поиграет со своей куклой, которая целовала бы шарниры, а после выкинет, как только очиститься от чувства вины?       Шиффер тяжело вдохнул. Реацу ни синигами, ни арранкаров не чувствовалась. В этом пустынном мире остались лишь они вдвоём, истинные король и королева Уэко Мундо. Улькиорра ощущал всем телом переливающуюся по сосудам жизнь, пульс усилился, удары сердца готовы выломать грудную клетку, выбить ребра, оголяя чувства. Но вдруг Шиффер вспомнил последний момент из прошлой арранкарской жизни. Тот рыжий мальчишка, чертов синигами, что убил его! И она! Её взгляд был полон надежды, впервые она смотрела с любовью, но глаза были обращены не на Шиффера. От этой мысли сердце в груди сильно сжалось, гнев и злость ни сколь к Куросаки, сколь к Женщине готовы были вылиться из Улькиорры пенящимся потоком упреков и непонимания.       — Зачем? — одно слово, один вопрос, в котором больше смысла, чем во всех их разговорах. Улькиорра перехватил женщину за горло, с презрением глядя вглубь серебристых глаз. Наглая лицемерка, которая желала спасти своих друзей, теперь спасла его! Все её слова — ложь. Вера её — обман. На потеху вернула, показать, мол, смотри, я сильнее тебя, не даром твой господин именовал меня богиней, которой ты не ровня. Жалкий мусор, вечный слуга и навсегда четвертый номер.       — Позволь мне забрать твою боль, — с хрипотцой в надломленном от внутренней боли голосом прозвучала её просьба. Скорее даже молитва на спасение его души, только позволь ей исцелить твою тьму, разреши ей жить ради тебя, она просит. Дышать Орихиме есть чем, воздуха хватает, ведь Шиффер не душил её, только держал, не смея сжать сильнее пальцы и отобрать невинную жизнь, а хотелось. Хотелось заставить её страдать, а потом целовать женские синяки, отобрать кислород и после вдохнуть свой, только посмотри на Улькиорру, взгляни так, чтобы тот понял, как из твоих глаз течет любовь, и что тот взгляд на Куросаки был милостью из сострадания, а не любовью.       — Мне не больно, — ему, правда, не было больно. Ведь он арранкар, а арранкары не чувствуют. Пусть сейчас он выглядит как человек без маски и дыры пустого, пусть сейчас в груди его бьётся сердце, но внутри он арранкар и навсегда им останется. Чтобы Иноуэ не делала, сколько бы раз не спасала Шиффера, он не поймет. Не сможет. А Орихиме от этих слов стало очень больно, нестерпимо, до желания разодрать когтями сердце, не Шифферу, а себе, наивной, что надеялась на искренне чувства, что поверила в последние слова рассыпающегося в пепел арранкара, которые лишь она услышала, прочла по губам мольбу на второй шанс.       По девичьей щеке потекла слеза. Горько-солёная, на вкус как отчаяние. Шиффер вздрогнул. Он ослабил хватку, отпустил шею Орихиме и провёл кончиками пальцев по следу женской слезы. Прежде она никогда не плакала перед ним, ни разу не пролила ни слезинки. Улькиорра думал, что она рыдала, когда оставалась одна, выплескивала свою боль и страх в одиночестве, чтобы казаться сильнее в глазах цвета зелени, быть ему равной или даже выше. Да, ей было страшно оставаться одной в комнате, страшно за друзей, больно от слов Шиффера об их ничтожности, ей было больно от избиений Лоли и Мелони, было ужасно и страшно смотреть на смерть Ичиго, но ни разу она не заплакала. Ни разу. Лишь в один миг серебро её глаз окропилось росой, когда Улькиорра стал осыпаться в пепел. И только теперь он это понял. Здесь и сейчас она плакала по-настоящему, она не пыталась казаться сильнее, она не хотела притворяться, что слова Улькиорры не задели её. Она не хотела быть сильной рядом с ним, она хотела быть слабой, при этом став силой для него. Орихиме в этот момент стала настолько искренна, настолько чиста, не было в ней более того лицемерия, что прежде видел в ней Шиффер. Вот она, перед ним, как раскрытая книга, не нужно более читать между строк, не нужно более задавать наводящих вопросов. Глаза — зеркало души, а слёзы — её проявление. Сама Орихиме была душой. Душой Улькиорры. И вдруг он почувствовал то, чего не ожидал от себя и что пророчила его богиня.       — Больно, — можно было посчитать за иронию, если не было правдой. Улькиорра взял руку Орихиме и приложил к своей груди, в области сердца. — Здесь больно, — одной женской слёзы стало достаточно, чтобы запустить, завести новообретенное сердце как часовой механизм. — И здесь тоже больно, — он переложил руку на грудь женщины, указывая на боль в её сердце.       — Больше нет, — улыбка проступила на женском лице, и слишком неожиданно потекли слёзы по лицу Орихиме.       — Ты плачешь? — он склонил голову набок, спрашивая очевидное, что было не в его прежней манере, и смахнул капельки с девичьих щёк. — Больше я не допущу твоих слёз, Орихиме Иноуэ.       — Сейчас я плачу от счастья, Улькиорра, — поверх его руки Орихиме положила свою, продолжая ещё сильнее улыбаться и плакать. — И я знаю, что больше тебе никогда не стать причиной моих слёз.       После появились прикосновения, вкус губ, запах родного дома. Счастье, забота, любовь. Потом был свадебный звон, детский смех. Много звуков и чувств случилось в жизни тех, кому не суждено было встретиться и не суждено было быть вместе — тех, кто встретились и полюбили друг друга.