в тот же день

      Ладно, во-первых: чего Чимин точно не ожидал, так это того, что найдет чей-то полуразвалившийся ботинок на пути к источнику. Ботинок был черный, внушительных размеров и заметно изношенный — с потрепанной шнуровкой, немного рваный по краю и с опасной трещиной на толстой подошве. Вот так выглядел этот ботинок, и лежал он прямо посреди лесной тропинки; что примечательно — не так далеко от церкви. Конечно, было бы странно так просто взять его в руки, но Чимин вообще-то приценился — к ним в церковь, бывало, приносили старую ненужную одежду, которую затем можно было раздать бедным, — однако ботинок не заслуживал и шанса на дальнейшее существование. Избавиться! Такое решение Чимин принял. Он поставил ботинок на край дороги, в траву, собираясь забрать его позже, и продолжил свой путь вверх по холму.       Во-вторых. Кучки камней около небольшой «статуи счастья» — так ее называли местные, в основном, чтобы детям было приятно смотреть на нее и видеть хорошие ассоциации в этом странном куске камня, похожем на ребенка… Так вот, кучки камней. Их иногда складывали от скуки, но Чимин всегда обращал на них внимание, если проходил мимо, потому что это казалось ему милым. Он знал, что таких маленьких алтарей было только три, ведь обычно никому не приходило в голову ходить в лес за церковью, соответственно мало кто их строил, но на этот раз почему-то их было всего два. Еще один бесследно исчез — даже камушка от него не осталось. Это Чимина конкретно так озадачило и даже расстроило. Ну что за вандализм? Кому могли понадобиться камни?       Вопрос этот он задал как раз вовремя — впереди из-за высоких елей показалось нечто странное. Может быть, это была какая-то гора? Но чего? Мусора?       Подойдя поближе, Чимин понял, что непонятная вещь, принятая им за гору мусора, была всего лишь палаткой. В самом грубом смысле слова. Она состояла из толстых палок, воткнутых в землю рядом с большим цветущим дубом, и натянутого на них темного брезента, конец которого крепился к низкому обрубку дубовой ветви. Короткие концы брезента были заложены камнями — вот и нашлась пропавшая кучка.       Чимин подошел ближе и слегка наклонился, чтобы разглядеть импровизированную палатку изнутри. На земле было постелено несколько покрывал, большой черный рюкзак, явно набитый доверху, лежал в стороне. И ботинок. Один. Чимин почему-то уставился на него так, словно он совершил преступление, потеряв своего собрата на дороге, однако не успел Чимин даже задуматься, что все это могло значить, как неподалеку раздался чей-то голос.       — Эй, парень, тебя не учили не рыться в чужих вещах?       Чимин торопливо выпрямился и оглянулся. По тропинке с холма к нему шагал молодой черноволосый мужчина. Выражение на его лице было хмурым, а мрачный взгляд был прикован к Чимину. Тем не менее шел он слишком медленно для человека, который всерьез опасался, что его обворуют.       — Я не рылся, — удивленно ответил Чимин. — А это что? — спросил он, указав на палатку. — Ты живешь здесь?       — Ага, — ответил незнакомец и усмехнулся, видя искренне изумленный взгляд Чимина. — А ты что, впервые видишь бездомного?       — Ну, прям бездомного — кажется, да. Обычно все, кого я встречал, были только на словах бездомными. А давно? Ну, ты здесь.       Он отошел в сторону, когда мужчина уселся под брезентом и начал рыться в рюкзаке. На нем были старые джинсы и кожаная куртка, вместо ботинок — обычные кроссовки, но такие же поношенные и покрытые грязью. Да и в целом весь он создавал образ слегка неухоженного, потрепанного и действительно бездомного парня. Чимин не то чтобы ощутил жалость — незнакомец не выглядел жалко, чтоб его жалеть, — но в нем заиграли интерес и желание как-нибудь помочь.       Достав помятую пачку сигарет, мужчина неторопливо закурил и поднял глаза на Чимина.       — Уже где-то пару дней. Позавчера ночью забрел сюда, а церковь у вас видно еще на подходе к городу. Туда и отправился. Пастор, госпожа Ким, нашла для меня все это дерьмо, — он окинул взглядом свое «жилище». — Но и это было довольно любезно с ее стороны.       Чимин пододвинулся, чтобы не дышать сигаретным дымом.       — Вот как, — ответил он. — Но почему ты оказался здесь? Не то чтобы этот город был по пути… ну, куда-либо. Шоссе проходит не близко отсюда, уже не говоря о каком-то большом месте. До Пусана пять часов на машине.       — А почему ты решил, что мне надо в Пусан? — мужчина приподнял бровь.       — О, не знаю… Просто? Многие уезжают отсюда именно туда. Я сам учусь в Пусане, но сейчас на каникулах.       Незнакомец улыбнулся ему, и, что ж, спросите сердце Чимина — это было довольно мило и тронуло его падкий на красивые улыбки характер.       — Учишься, да? Сколько тебе?       — Мне двадцать два, а тебе?       — Двадцать семь, — мужчина зажал сигарету между губ и протянул ему большую руку с длинными пальцами. — Мин Юнги, приятно познакомиться.       — Пак Чимин, — ответил Чимин, пожимая руку и слегка кланяясь перед старшим. — Тоже очень приятно. Так если не в Пусан, — продолжил он, — тогда куда ты? И откуда?       Юнги пожал плечами.       — Я из Тэгу, если ты об этом. Но уехал оттуда год назад и с тех пор просто… хожу. Иногда езжу. Так что насчет этого, — он кивнул головой в неясную сторону, как бы указывая на палатку, — приходилось бывать и в местах похуже. Тут довольно уютно, не находишь?       — Да, наверняка это благодаря лесу, — охотно согласился Чимин. — Летом здесь становится очень красиво, тихо и уютно, а когда поют птицы, так вообще здорово. Немного вверх по холму находится источник, оттуда хорошо видно город, лес и дорогу, даже автобусную остановку. Я иногда прихожу сюда рано утром, чтобы просто подышать воздухом и посмотреть на рассвет.       Он замолк и слегка улыбнулся, прикрывая смущение от своей неожиданной болтовни. Ему нравилось в лесу, и, когда заходила речь, он старался поделиться с людьми тем, как это было здорово — проводить время среди природы, наблюдая за их небольшим городком.       Юнги удивленно приподнял брови и улыбнулся ему в ответ.       — Так ты работаешь в церкви, верно? — спросил он. — Пастор Ким что-то говорила мне о тебе и о ее сыне.       — Да, верно, — Чимин поднял глаза к густой листве на дубе, чтобы не смотреть по-идиотски на его улыбку. — Я каждое лето работаю здесь, когда возвращаюсь с учебы. О, кстати, — вспомнил Чимин, указывая себе за спину. — Я нашел твой ботинок по дороге сюда.       Юнги чертыхнулся и затушил сигарету о землю, а окурок сунул в карман своей куртки. Чимин с каждым мгновением все больше чувствовал себя странно очарованным. Обычно он не был быстро влюбчивым, но могло ли это касаться загадочных людей с красивыми лицами и улыбками, которые жили в лесу и не разбрасывали вокруг свой гребаный мусор, разве что старые ботинки? Нет, определенно это к ним не относилось.       — Я должен вернуться за ним, — проворчал Юнги, с кряхтением поднимаясь и отряхивая джинсы, — пока какая-нибудь белка не утащила его.       — Что ж, — хихикнул Чимин, — в таком случае ей пришлось бы постараться, чтобы спрятать его в своем дупле.       Юнги издал смешок.       — Сомневаюсь, чтобы хоть кто-то, даже гребаное животное, мог прельститься моей обувью. Далековато от Гуччи, если ты согласен.       — Я могу проводить тебя, — осторожно предложил Чимин и пошел за ним следом. Он слегка опасался показаться неоправданно навязчивым, но Юнги, несмотря на свою косуху и в целом довольно мрачный стиль, не выглядел так, словно мог бы послать его туда, куда посылали люди, выглядевшие, как он.       — Ты разве не работаешь сейчас? — поинтересовался Юнги. В его голосе не звучало зашифрованного тебе пора или до встречи никогда, парень, поэтому Чимин уже смелее поравнялся с ним и пошел рядом.       — У меня сейчас обед, и я хотел сходить к источнику, — объяснил он. — К тому же, я положил твой ботинок в траву, чтобы он никому не мешал, ведь он лежал прямо посреди дороги! Так что, если бы ты пошел один, то мог бы не заметить его.       — Что ж, давай выследим его. По крайней мере этот запах ты ни с чем не перепутаешь.       Они быстро добрались до того места, где Чимин обнаружил ботинок, и он указал в траву, показывая Юнги, где оставил его. Вообще-то ботинок выглядел так, словно находился там уже лет сто и не хотел, чтобы какой-нибудь сумасшедший даже пытался надеть его на ногу. Но Юнги казался довольным, когда схватил его за шнурки и перекинул за плечо. Чимин не был тем человеком, который осуждал кого-то за внешний вид или старые вещи — у него самого денег иногда не хватало даже на еду, — тем не менее он с трудом мог поверить, чтобы хоть кто-то был счастлив вернуть себе настолько изношенную обувь, а не потерять ее.       — У тебя две пары обуви, Юнги-ши? — спросил он, стараясь не звучать, как предвзятый испорченный человек.       — Да, — пожал плечами Юнги. Он не выглядел оскорбленным и не выглядел, как человек, который пытался скрыть, что его задели чьи-то слова. Наоборот, ему, казалось, было совершенно все равно, настолько все равно, что это было самой естественной и честной реакцией. Чимин понял, что Юнги действительно не казалось странным или постыдным носить такие поврежденные ботинки, но самому Чимину было искренне жаль, что Юнги приходилось это делать. — Эти обычно ношу в дождливую погоду. Не очень люблю мокнуть.       — Не думаю, что эти ботинки подходят для дождя, — грустно заметил Чимин, с осторожностью поглядывая на Юнги и наблюдая за тем, как менялось его лицо. Уголки его губ опустились вниз.       — Ты прав, — пробормотал он. — Давно пора бы выбросить, но я не люблю менять привычные вещи на новые, если они мне нравятся. Как видишь, это немного глупо.       — О нет, я понимаю! — горячо согласился Чимин. Это было слишком мило, чтобы позволить кому-то называть это глупостью.— Вообще-то я тоже такой, а если дело касается обуви, то вообще… Она ведь сначала всегда неудобная, ноги в мясо, а сам жди, пока разносится… Еще же выбрать надо…       Юнги рассмеялся, и Чимин замолк, неловко улыбнувшись.       — Хорошая попытка, — одобрил он и подмигнул. — Ты должен работать, Пак Чимин. Полагаю, я не имею права задерживать тебя дольше.       — Ладно, — Чимин вежливо поклонился, признавая, что если останется еще на чуть-чуть, то это уже не будет так уж вежливо и ненавязчиво.       — Заходи как-нибудь. Знаешь, где меня найти.       Юнги отсалютовал ему и направился по тропинке обратно в лес, к своему убежищу. Чимин же, глупо улыбаясь, пошел в противоположную сторону, где из-за редких деревьев виднелись белые стены церкви и ее цветастые витражные окна. Он был впечатлен новым необычным знакомством, веселье и какое-то вдохновение переполняли его, заставляя напевать под нос одну из тех мелодий, под которую он танцевал во время учебы. Без конца он прокручивал в голове то, как Юнги говорил, как двигался и как улыбался — пока не пришел к самым ступеням церкви.       Редко новые лица появлялись в их городке, обычно их становилось меньше, а не наоборот. Случалось и так, что встречались незнакомые подростки или друзья друзей из соседних городов, иногда здесь бывали проездом, но Чимин и в детстве нечасто видел кого-то неместного, а уж когда большую часть года стал проводить в Пусане, так и вовсе мог наблюдать лишь то, как все те же старые знакомые меняли работу, либо исчезали так же, как и он сам.       Встретить Мин Юнги, такого приятного человека и такого необыкновенного, казалось настоящим приключением! Чимину уже не терпелось зайти вечером к Тэхену и рассказать о сегодняшнем случае.       Когда он вошел в церковь, то увидел Намджуна за стойкой, читающего какую-то книгу. Намджуну было двадцать шесть, три года назад он закончил университет, а теперь помогал своей матери, пастору Ким, с работой в церкви, попутно при этом дописывая свою диссертацию. Чимин помнил его со школы, когда еще все учителя называли Намджуна самым умным мальчиком в городе, а затем он уехал в Сеул, где поступил в очень престижный университет и закончил его с отличием. Как говорил сам Намджун, он собирался и дальше оставаться здесь, с мамой, за исключением некоторых поездок по учебе. Чимину он нравился — он был добрым, очень вежливым и дружелюбным. Слегка неловким, правда, но Чимину думалось, что все гении должны быть немного странными в чем-то. Намджун вот ронял все, что попало к нему в руки, и прикосновением, казалось, мог разрушить церковь.       — Хен! — воскликнул Чимин, подходя к стойке. — Знаешь, кого я только что встретил?       Намджун поднял на него глаза и, увидев взволнованный и довольный вид Чимина, улыбнулся.       — А, ты о Мин Юнги. Я тоже встретил его вчера. Мама сказала, что он путешествует, но у него кончились деньги и ему негде остановиться. В церкви мы его приютить никак не можем, поэтому она предложила ему все, что смогла. — Он поджал губы. — Хотя это довольно неудобно, жить в лесу. Мама пытается что-то с этим сделать, но до тех пор… — Намджун пожал плечами с некоторым оттенком бессильного переживания.       — Ну, он не показался мне недовольным, — заметил Чимин. — Такое впечатление, как будто ему не впервой и он даже рад…       — Как сияют твои глаза, — голос Намджуна был полон его обыкновенного безобидного лукавства.       — Я просто удивлен! — воскликнул Чимин с широко раскрытыми глазами. — Я шел к источнику, а там вдруг эта странная… штука, в которой живет незнакомец. Разве это не здорово? Хотя и странно. Но здорово же!       Намджун вздохнул.       — Ищешь же ты здесь постоянно какие-то странности. В самом обыкновенном месте.       Чимин надул щеки.       — Мне нравится этот город таким, какой он есть. Но кое-чего ему все же не хватает, — Сделав многозначительную паузу, он произнес: — Например, призраков. Или странствующих людей, живущих в лесу. Какая разница? Это одинаково интересно. Тебе, конечно, этого не понять, сын науки.       — Если я закончил университет, это не значит, что для меня не существует интересных вещей, — с укором сказал Намджун.       — Ты имеешь в виду, кроме учебы? — ухмыльнулся Чимин, за что получил по голове свертком утренней газеты и звонко рассмеялся. Намджун улыбнулся, глядя на него.       — Иди отсюда, Чимин. Не раздражай меня, — совершенно мягко произнес он.       Чимин, Намджун и пастор Ким были единственными работниками церкви. Обычно пастор Ким решала все формальные и финансовые вопросы, договаривалась с городским Советом, занималась с прихожанами. Когда она уезжала куда-либо по делам, с прихожанами общались Чимин или же Намджун, они также менялись сменами за стойкой, куда поступали звонки по разным вопросам и где можно было купить разные безделушки от местного мастера. Чимину нравилась эта работа — он так или иначе был знаком со всеми, кто приходил в церковь, для него было в радость улыбаться и помогать другим людям. Он чувствовал, что создан именно для этого — чтобы помогать, поддерживать, поднимать людям настроение. Конечно же, это было второй его любовью после танцев.       Пастор Ким всегда была очень добра по отношению к нему и даже с радостью приняла его предложение помогать в церкви, потому как в то время Намджун еще усердно учился и она держала церковь на своих плечах. Конечно, это было сложно, но такая сильная и мудрая женщина, какой считал ее Чимин, могла с этим справиться. Все же его помощь пришлась очень кстати. Заработок был небольшим, но его все устраивало. Он мог заплатить этим за общежитие, а потому не имел ни одной жалобы. К тому же, он работал с замечательными людьми, встречал своего лучшего друга с работы и проводил вечера с семьей — не было другого варианта, который мог сделать его каникулы настолько идеальными.       Смена заканчивалась в шесть, когда садящееся солнце золотило высокие окна церкви и заставляло витражи сиять. Причудливая мозаика переливалась мягко и нежно, расцвечивая церковный зал в легкие оттенки розового, голубого и зеленого. Настолько же сильно, как и покидать церковь, чтобы встретить закат, Чимину нравилось оставаться там немного дольше и наслаждаться игрой красок. В это время чувствовалась особая атмосфера, будто мир, ярко вспыхивая, затихал, и все же он знал, что на самом деле вечерний час — именно тот, когда подростки выходили гулять и разводили на улицах шум, раздражая уставших соседей.       Он и сам был когда-то таким, но теперь, из года в год возвращаясь в родной город и видя его таким, как прежде, он чувствовал себя старше и в чем-то опытнее, ощущал ту силу, которой набирался, когда уезжал учиться. И то, как портил его большой Пусан.       К вечеру вернулась пастор Ким и с улыбкой отпустила их обоих по домам, как всегда поблагодарив за работу. Она была верующей, но вера лишь украшала ее, воспитывала в ней хорошее. Чимин знал, что в религии было много такого, что могло испортить человека, особенно современного — его здравый скептицизм, его озлобленность и ожидание лишь плохого, его желание обвинить кого-то в несправедливости, особенно если кто-то — существо такое могущественное, как Бог. Но госпожа Ким не относилась к таким людям. Она всегда говорила: «Вера — это поиск поддержки, а не оправдания». Часто прихожане, особенно дети, которых приводили родители, задавали ей вопросы о Библии, даже если они не были верующими и плохо представляли себе, что такое религия. Вопросы порой оказывались нелегкими, ведь дети, оценивающие мир через простые единицы, не всегда могли уловить то, что истина иногда бывала серой, а поступки, кажущиеся злыми, на самом деле стремились открыть в человеке добро. Так работал один из множества механизмов жизни, однако дети никогда не принимали неоднозначные ответы. В этом была сложность, был даже некий страх — такая работа показывала, сколько ответственности лежит на человеке, чья задача — искать нужные слова. И все же он многое открыл здесь для себя, каждое лето набираясь новых и новых мыслей, делающих его немножечко иным, чем прежде.       Они с Намджуном спустились в город, после чего распрощались. Чимин направился в сторону полицейской конторы — небольшого здания, где и работали те десять человек, охраняющих правопорядок в городе. Одиннадцать, считая Тэхена, которого отец забрал туда разбирать бумажки да принимать звонки. Тэ говорил, что хотел бы работать в закусочной или хотя бы стоять за прилавком в кинотеатре, но его планам ни в это лето, ни в любое другое не суждено было сбыться, и он, казалось, знал об этом, хотя и не переставал надеяться. Отец у Тэхена был добродушным, хотя и строгим мужчиной, и обе эти черты сочетались в нем с той поразительной гармонией, когда любую просьбу этого человека ты стремишься выполнять беспрекословно. Вот и Тэхен — ему уже исполнился двадцать один год, а он все не умел ни в чем отказать своему отцу и ходил по струнке — просто так, на всякий случай. И все же их семейные отношения были очень теплыми. Чимин помнил, как в детстве приходил к Тэ с ночевкой, и они втроем перед сном смотрели телевизор. Отец его бывало шутил и смеялся своим громогласным смехом, и они оба не могли сопротивляться и смеялись вместе с ним тоже. Он казался человеком, у которого можно было спросить что угодно, этакий защитник и пример для каждого из них. Теперь, когда Чимин и Тэхен оба были взрослыми, им становилось смешно, когда господин Ким наказывал им «не смотреть телевизор допоздна» или «не баловаться с фейерверками», хотя последнее и было всего раз. Тэхен потом опасался всего, что горело, а отец благодушно смеялся над ним.       Чимин зашел в участок, поздоровался с операторшей за стойкой и с теми несколькими полицейскими, у которых была смена. Не все из них были дружелюбными — кое-кого подбешивали «дети, которые считают, будто бы здесь проходной двор», тем не менее их недовольства были лишь бормотанием под нос, а не реальными претензиями.       Тэхен обнаружился в самом углу, у окна, где сидел в окружении нескольких толстых папок с пометками на корешках.       — Еще пять минут, — проныл он голосом, который скорее умолял забери меня отсюда. — Я не могу уйти, пока не закончу.       — Хорошо, — легко согласился Чимин, кидая рюкзак на пол и садясь перед столом своего друга. — А где господин Ким?       — Вышел за кофе. Сказал, выльет мне его за пояс, если я не сделаю все к его приходу, — недовольно пробурчал Тэхен. — Пусть повысят мне гребаную зарплату, если так.       — И мне, — крякнул один из офицеров в своем кресле, отчего по участку прошелся смешок.       — А как твой день? — поинтересовался Тэхен, ставя печать на три листа подряд. Он убрал их на край стола, видимо, для того, чтобы передать отцу.       — О, я кое-кого встретил сегодня, — просиял Чимин и даже слегка заерзал на стуле в нетерпении поделиться историей. — Во время обеда я шел к источнику, а по дороге увидел чью-то палатку. Она стояла прямо в лесу! Оказалось, что там живет бездомный.       Тэхен захлопал своими большими глазами.       — Правда?       — Ага!       — Вы о том парне, что появился в лесу несколько дней назад?— поинтересовался один полицейский, привлекая их внимание. — Этот, как его… — он потянулся к столу и нашел какой-то документ. — Мин Юнги.       — Да, это он, — оживленно подтвердил Чимин. — А у него что, уже проблемы с законом?       — Не то чтобы, — ответил полицейский. — Скорее с городским Советом. Лес до самого лога считается территорией церкви. Территория церкви, грубо говоря, принадлежит городу, а не частному лицу, поэтому проживание там какого-то бомжа, или туриста, называйте как угодно, это вопрос еще решаемый. Сон Ю-ши пытается выбить для него место, но старперы из Совета упрямятся, впрочем, как всегда. Давно бы уже молодых туда засунули, так ведь никакого прогресса, — бормоча, добавил он.       — Сам-то не старпер, — огрызнулись с соседнего стола.       — Заткнись, Чон, мне хотя бы еще не пора на пенсию, — ответил полицейский, затем снова обратился к Чимину и Тэхену. — Так вот, ребятки, я сам этого Мин Юнги не знаю, но лучше вы к нему не подходите. Не думаю, что парень без места жительства, причем с таким преступным лицом, может быть хорошей компанией для вас.       — Мне он показался довольно приятным, — слегка расстроенно заметил Чимин. Юнги был вежлив и добр с ним, а его лицо вовсе не было преступным, почему бы ему вдруг оказаться плохим человеком?       — Может быть, — пожал плечами полицейский. — Нельзя доверять незнакомцам.       Словно бы завершая этот разговор, в участке появилась большая фигура шефа Кима. В руках он нес две подставки с кофе из кафе поблизости.       — Ну что, вечерний заряд бодрости, парни. Особенно для тебя, Чон, как пожелание хорошей ночной смены, — господин Ким подмигнул, и офицер, которого назвали Чоном, ответил что-то неразборчивое, но явно раздраженное, забирая предложенный кофе. — О, Чимин, и ты здесь! — сказал отец Тэхена, когда подошел к их столу. — Прости, не знал, что ты зайдешь, так бы взял и тебе кофе. Думаю, Тэ поделится. Вы же, парни, всем делитесь. Помню, как-то раз, — громко начал он, обращаясь ко всем присутствующим в участке, и Тэхен тихо заскулил, хватаясь за голову. — Помню, начал замечать, что у моего Тэ в шкафу как-то много белья стало. Так они, оболтусы, трусами своими обменивались.       Чимин неловко прикрыл глаза рукой. Взгляды всех в участке, в том числе и операторши, что наклонилась над стойкой, были направлены в их сторону.       — Конечно, они много чем обменивались, — продолжил господин Ким. — Носки, футболки, карточки там всякие… но зачем им трусы? Вот этого я не понимаю. В общем, Тэ, не пожадничай стаканчик кофе для своего друга, хорошо?       — Да, пап, — мертвым голосом ответил Тэхен в стол, куда его лицо упало несколькими секундами ранее.       Казалось, смущающий рассказ отца заставил его работать быстрее, и уже спустя несколько минут он сдавал бумаги и ставил подпись в книге посещений, после чего они с Чимином торопливо покинули участок и направились в сторону закусочной, где каждый вечер ужинали.       — Как там Чонгук? — поинтересовался Чимин, когда они с огромной тарелкой картошки устроились за столиком у окна. В закусочной уже царила шумная послерабочая суета, люди заходили встретиться и отдохнуть после долгой трудовой недели.       — Нормально, — чавкая и вздыхая, ответил Тэ. — Мы созванивались сегодня в обед, и он сказал, что, может быть, перед учебой заедет сюда, чтобы мы могли вместе вернуться в Пусан. И он… эм, вроде как хочет познакомиться с моим отцом.       Чимин подавился картошкой.       — Чего?       — Вот и я удивился! — воскликнул Тэхен. В его широко открытых глазах явно читалось беспокойство. — То есть, не то чтобы я не хочу, но… я, типа, не говорил папе, что встречаюсь с кем-то. А если Чонгук ему не понравится? И он скажет что-то вроде… «ах, сынок, я больше не разрешаю тебе быть геем!» — Тэхен в явном волнении бросил скомканную салфетку на стол. Покатившись, она упала на колени Чимина.       — Ты драматизируешь, — поморщившись, Чимин засунул жирную салфетку в пустой стакан из-под кофе. — Твой отец не такой человек, он не запретит тебе быть геем. К тому же, это же Чонгук. Он всем нравится. Даже слишком нравится. Я бы сказал больше, чем требуется для удовлетворения его эго.       — Ты знаешь, что Чонгук добрый, — утвердительно произнес Тэхен, приподняв брови.       — Нет, не знаю. Я знаю только то, что он кажется добрым. Но когда ты отворачиваешься, в его лице появляется сатана.       — По-моему, из нас двоих это ты здесь драматизируешь, — заметил Тэ.       — Это не так! — Чимин недовольно сложил руки на груди. — Сам подумай, он же, типа, хорош во всем. Не может быть, чтобы он оказался еще и добрым. Наверняка он из тех парней в белом, которые на самом деле играют за Лигу Зла просто потому, что они избалованные и самовлюбленные.       — Ты просто не спал с ним, — Тэ небрежно пожал плечами и продолжил невпечатленно жевать картошку.       — И зачем мне это делать, — взвизгнул Чимин.       Таким образом их разговор о Чонгуке, к счастью Чимина, немедленно был исчерпан, и они принялись обсуждать работу. Тэ много жаловался на одного офицера, который его терпеть не мог, и обещал насыпать ему в кофе соль, потому что уже задолбал, а также на то, что время в участке шло очень медленно, если ничего не происходило, а их городок, как известно, не был особо беспокойным. Так, мелкие кражи да буйствующие подростки. Зато если уж кто-то из полицейских начинал рассказывать об интересных криминальных случаях, вот тогда становилось круто. Вскоре разговор их перетек к церкви, и Тэхен вспомнил:       — Так что там с этим бездомным?       — Его зовут Юнги, — сказал Чимин. — Он сказал, что вроде как просто ходит из города в город. Сейчас у него нет денег, и он попросил пастора Ким о помощи. Теперь она пытается решить какие-то вопросы с городским Советом, но, мне кажется, вряд ли Юнги разрешат жить даже в лесу, уже не говоря о церкви. А в городе больше нет никаких благотворительных организаций.       — Так, может, ему найти работу? — предложил Тэ. — Заработал бы денег и пошел себе дальше. Здесь же куча людей, которые просто закончили старшую школу, их берут, куда придется. Вспомни Сынги, он же сейчас в автомастерской работает, вон уж третий год пошел. А Донни? Он продает чертовы телевизоры, хотя по математике у него была двойка, ведь он даже числа запомнить не мог. Этому бездомному тоже можно что-то предложить.       — А ведь ты прав! Надо будет подумать об этом, — сказал Чимин.       Когда они с Тэхеном разошлись, на улице уже начинало темнеть. Вокруг зажглись яркие желтые фонари, кошки — а их в городе было почему-то очень много — повылезали из своих укромных убежищ и начали прыгать по ступеням домов и мусорным бакам. Зажглась неоновая вывеска бара неподалеку от дома Чимина, и из-за двери слышался громкий гул голосов — оно и не удивительно, ведь была пятница. Если утром и днем чаще встречались дети из младшей и средней школы, то по вечерам можно было увидеть компании старшеклассников и подростков, идущих кутить куда-нибудь в лес или на свалку, а может, на заброшенную парковку, где тусовались неформалы и скейтеры.       — Чимин, дорогой, хочешь поужинать? — спросила из кухни мама, когда он оповестил о своем приходе.       — Я уже поел с Тэхеном, спасибо, — ответил он. — А где папа?       — Поехал забрать младшенького, — мама закатила глаза. — Он с друзьями снова устроил не пойми что в классе для рисования. Просто маленький демон какой-то. В понедельник вызвали в школу.       — Черт, это плохо, — заметил Чимин.       Мама взглянула на него с комичным ужасом на лице.       — Что за слова, Пак Чимин? Узнала бы пастор Ким, что за несносный мальчишка работает у нее в церкви.       Чимин рассмеялся.       — Она сказала бы «лучше дергать за хвост черта, чем за бороду бога».       Они немного поговорили о том, как прошел день. Чимин рассказал о бездомном, которого встретил, и о том, что говорили про него в полиции. Мама, внимательно слушая и нарезая овощи на салат, заметно хмурилась и сказала, когда он закончил:       — Лучше держись от него подальше, Чимин. Он же совсем чужой. К тому же, бездомный и с пустым кошельком. Такие люди могут попытаться манипулировать тобой, чтобы получить от тебя какие-нибудь вещи, те же самые деньги, например. Будь осторожен. Надеюсь, этот человек не задержится здесь надолго, кем бы он все-таки ни был.       Чимину было немного грустно слышать от мамы такие слова. Создавалось впечатление, будто Юнги понравился лишь ему и пастору Ким. И хотя Чимин не мог похвастаться здравым смыслом и проницательностью, госпожа Ким была человеком умным и рассудительным, она редко ошибалась в людях и все же давала шанс каждому. Если бы Юнги был таким, как о нем говорили, вряд ли он смог бы обмануть ее.       Через полчаса после его возвращения внизу послышался хлопок двери и голоса — это вернулись отец и Джихун. Чимин спустился вниз, чтобы поприветствовать их перед сном — он собирался закончить одно из своих эссе по теории танца в ближайшие полчаса, — но вместо привычного семейного обсуждения вечернего стендапа по телевизору попал прямо в разгар спора между матерью и братом.       — Ты обещал мне, Джихун! Неделю назад мы вели с тобой разговор об этом, и ты пообещал мне, что перестанешь вести себя подобным образом. Я думала, мы все решили, но теперь мне кажется, что ты ни на секунду не задумался, о чем мы говорили тогда.       — Это не так, — с явным раздражением ответил Джихун. Он сидел на диване, сложив руки на коленях, и выглядел так, словно желал скорее оказаться на Марсе и получить долю радиации лет на сто вперед, нежели оставаться и дальше в этом доме. — Я думал об этом.       — Да? — мама приподняла бровь. — Что ж, сколько еще времени тебе необходимо, чтобы прийти к какому-то решению? Потому что, судя по ситуации, ты либо проигнорировал меня, либо все еще не понял, о чем я тебя просила.       — Хватит разговаривать со мной, как будто я идиот! — закричал он, вскакивая с места.       — Извини, — холодно, но с едва заметным раскаянием произнесла мама. — Я просто расстроена. Расстроена, что директор Хан желает отчислить тебя, потому что ты ему не нравишься. Я расстроена, потому что ты как будто бы сам хочешь, чтобы люди так обращались с тобой, словно ты им враг.       Джихун стоял молча, но его пальцы подрагивали, а на лице было выражение, полное злости и боли. В конце концов он бросил что-то похожее на «поговорим потом», что зависло в воздухе, как размытое бормотание, и широким шагом направился к лестнице, где стоял Чимин. Даже не взглянув на него, Джихун поднялся наверх. Дверь в его комнату хлопнула. В тишине мама устало вздохнула и приложила руку ко лбу.       — Ты в порядке? — заботливо спросил Чимин. — Хочешь чай с молоком?       Мама покачала головой.       — Надо просто отдохнуть. Джихун так странно ведет себя, что у меня голова пухнет, пока я пытаюсь его понять. А раз не понимаю, не могу помочь ему, и это разочаровывает.       — Все будет в порядке, мам. Джихун сам в себе разобраться не может, вот и все. Надо просто помогать ему не сойти с ума из-за этого.       С притворным недовольством цокнув языком, мама сказала:       — Я и забыла, что тебе когда-то тоже было пятнадцать. Ты так вырос, а кажется, будто только вчера этот малютка-покемон бегал по дому и громил все вокруг.       — Ну, я пережил несколько трансформаций, — рассмеялся Чимин. — Хотя не то чтобы действительно вырос. Отдохни, хорошо? Я пойду к Джихуну.       — Ладно, дорогой. Доброй ночи.       — Доброй ночи, мам.       Чимин поднялся наверх и остановился у двери младшего брата. Они жили друг напротив друга. Когда-то комната Джихуна была комнатой маленького Чимина, а комната Чимина — комнатой родителей. Но когда Чимину исполнилось четырнадцать, а Джихуну — восемь, родители переехали в гостиную, уступив старшему комнату наверху. Связано это было с довольно неловким разговором, который отец по требованию мамы пытался провести с ним, и все же оно того стоило, если в конце концов он мог иметь свое собственное место.       Постучав, Чимин прислушался, но с той стороны не было ответа.       — Это Чимин.       Через несколько секунд раздался щелчок, и дверь открылась. Перед ним стоял хмурый Джихун с красными глазами — снова, наверное, плакал. Он всегда был плаксой, как и сам Чимин, но, в отличие от Чимина, скрывал это за враждебным, колючим характером.       — Не расстраивайся, — сказал Чимин, заключая его в объятия и прикрывая ногой дверь. Комната тут же погрузилась в темноту, и только свет уличного фонаря, порезанный жалюзи, кое-как разгонял ее. Джихун обнял его в ответ и пробормотал:       — Я не расстраиваюсь.       — Ну да, а глаза слезятся от аллергии на ругань, не так ли? — спросил Чимин, на что Джихун лишь вздохнул. — Я серьезно, не переживай. Мама просто волнуется за тебя. Она хочет как лучше, но у нее не получается, поэтому она злится.       — У нее не получается из-за меня. Потому что я такой, и я постоянно подвожу ее.       — Ты это ты. То, какой ты, не может разочаровать ее, потому что она тебя любит. Мы очень быстро растем и становимся другими, настолько быстро, что родители не успевают за нами, поэтому им тяжело нас понять, вот и все.       — Но я не хочу ссориться. Почему мы не можем просто… типа, жить мирно?       — Для мира нужно время, терпение и понимание. Но терпение и понимание — это не все, что есть в людях, а время — то, чего у них никогда нет. Поэтому мир невозможен, но стремление к нему — это благо, и оно налаживает отношения. Ты должен постараться.       — Ты говоришь, как эта проповедница в церкви, — Джихун отошел от него и угрюмо потер глаза. — Это все бред, и я отказываюсь вникать в него, чтобы не стать таким же поехавшим, как ты и вся ваша церковная вечеринка.       Чимин хихикнул.       — Прости. Я всего лишь хочу сказать, что людям нужно думать друг о друге. Мама не может понять тебя, но она очень пытается, а ты ей не помогаешь. Попробуй поставить себя на ее место.       Повисла тишина. Джихун поинтересовался:       — Что, прямо сейчас?       — Сейчас же, — выпучив глаза, сказал Чимин.       — Ну, эм… — неуверенно заявил Джихун, — мне не нравится. Не думаю, что маме очень легко. Но мне ведь тоже непросто! Я не чувствую, что она ставит себя на мое место.       — Она взрослая, — вздохнул Чимин. — Она не сможет. Мама примет тебя, когда ты начнешь говорить с ней открыто, но она не сумеет почувствовать, что с тобой творится. Я тоже был на твоем месте, и это было дерьмовое время, чувак, — как есть сказал Чимин. — Но оно проходит, и скоро становится гораздо проще.       — Ага, подростковый возраст, пубертат, вся эта хрень, — поморщился Джихун. — Это просто отговорка.       — О, нет, это не так, поверь. В организме реально творится всякая хрень, в мозгу тоже. Когда тебе стукнет двадцать, ты оглянешься назад и будешь просто в ужасе от того, что творилось.       Джихун вздохнул.       — Хреново.       Чимин ободряюще похлопал его по плечу.       — Не переживай. Будь собой и делай то, что ты хочешь, но… ничего незаконного, — он улыбнулся. — И в пределах разумного. А за драку в кабинете рисования мама на тебя не злится, поверь. Когда мы говорили, она назвала тебя маленьким демоном.       — Проваливай, хен, не хочу слышать ни слова больше.       — Пока! — смеясь, пропел Чимин.       Он вернулся в свою комнату и устало упал на кровать. Заканчивать эссе не было совершенно никаких сил, поэтому он завернулся в одеяло и, впадая медленно в дрему, начал вспоминать о том, что случилось с ним в этот день. Его тело было согрето объятиями младшего брата, он думал о Тэ и его парне, о диссертации Намджуна и о Мин Юнги, живущем в лесу. На сердце было тепло и радостно.