курс реабилитации

— Завали. Даст в притворном ужасе зажимает рукой рот. Смотрит глазами в пол-лица и совершенно не думает затыкаться. — Пусь, а ты можешь не перебивать? Я не договорил вообще-то. — Мне срать, — не меняясь в тоне, цедит Хаск. — Завали хлебальник и вали отсюда в тишине. Ты на часы смотрел? Смотрел, сообщает ему ухмылочка напротив. И не подумаю, добавляет беспардонный смешок. Энджел весь изводится, ломая личико новой и куда более выразительной гримасой. — Ох, папуля, ну можно еще чуть-чуть посидеть? Ну пожалуйста, я был хорошим мальчиком весь день. Он ожидает, что ему подыграют хоть немного, а потому смотрит на Хаска полными подступающих слёз глазами пятилетнего ребёнка и прилежно складывает перед собой четыре затянутые в розовый латекс ладошки. Но: — Блять... — В ожидании своей неизбежной участи несчастный Хаск вздергивает брови домиком и бессильно роняет лапы на барную стойку. Даже не лупит по ней, не скребёт когтями, не пытается оцарапать до дыр лакированное покрытие, а просто опрокидывает конечности перед единственным ночным посетителем. Грустно обводит взглядом пустой бар. Хаск отстранённо думает, что таким затраханным в мозг себя уже очень давно не ощущал. Как и не помнил, чтобы причиной тому становился затраханный в другое место мальчик на длинных ножках-палочках. Напрочь лишённый чувства меры, такта и мозгов. Именно так. А иначе он бы сразу отбыл к себе в комнату: обычно Хаска понимали с первого раза. Даст, устав ждать ответную реакцию, мгновенно выпадает из секундного образа, обретает непринуждённо-вальяжного себя в изогнутых позах и с видом человека глубоко оскорблённого продолжает: — Ну так и вот! В первый раз я ему ничего не сказал. — Хаск сейчас, кажется, единственный во всем откормленном и наполненном довольными рожами Пентаграмм Сити являет собой портрет мученика из Адского котла, но сцепляет зубы покрепче, переключается на недовытертый бокал, елозит по нему тряпкой так, что тот грозится треснуть, и просит себя потерпеть ещё чуть-чуть. — Думал, бывает. Ничего, что чувак с чудинкой, я, знаешь, вообще за всякие фетиши шестью лапками, но когда тебя имеют в подвешенном вниз головой состоянии, — нет, дорогой, это уже немного не в моей компетенции. И знаешь, самое интересное... — Энджел вдруг замечает блестящее в когтях Хаска стекло, и разноцветные глаза загораются нездоровым огоньком. — Ой, помочь бокальчик протереть? А то переусердствуешь. Хаск одаривает его злым взглядом промёрзшей льдины. Скорее и впрямь раскрошится начищенный до блеска бокал, чем глаза у него потеплеют. Они обычно вообще ничего не выражают. Хаск пялится на всех с мрачной скукой. Так что Энджел, выводящий на негодование, изрядное раздражение и желание оставить последнее слово за собой, в числе исключений. Особо нервотрепательных. — Ладно, понял, не дурак, — примирительно смеётся Энджел и замолкает. Подпирает рукой щёку и что-то усердно соображает, изредка кидая на Хаска странные взгляды. Тот удивляется: неужели долгожданные минуты покоя? Недоверчиво покосившись на отстранённо болтающего ногой Даста, радуясь, что врасплох его застигнуть сейчас точно не должны, на пару минут скрывается под барной стойкой, усаживается на корточки и распаковывает спрятанные там коробки с алкоголем. Чертыхается и выуживает бутылки, чтобы не заниматься этим чуть свет на следующий день. И уже разгибается, поднимаясь, прижимает к груди пять зажатых в когтях бутылок виски, поднимает следом глаза и натыкается прямо на застывшую в паре сантиметров от лица физиономию Энджела. Тот бесстыже перегибается через стойку, опираясь на обе пары лапок, и смотрит на Хаска, склонив на бок голову. Взглядом проводящего эксперимент и ожидающего реакции. Словно перед ним совсем неразумное существо. В нос ударяет запах женских дорогих духов, нотки иланг-иланга кажутся знакомыми. Словно далёкое напоминание о ком-то давно забытом. — Слушай, Ха-аск... — Названный не шевелится, ошалев от такой непрошенной близости. — А у тебя была жена? Или дети? Любовник, в конце концов? Хаск приходит в себя и дёргается в сторону на добрых полметра. — Это тебя не касается. С чего вообще такие вопросы? Энджел мгновенно отодвигается. — Я в курсе, малыш, но должна же быть какая-то причина, — задумчиво говорит он. Хаск дёргает бровью. — Причина? — Ну да. Ты же не всегда был таким. Таким чёрствым сучком, то есть. В твоей прошлой жизни наверняка случилось какое-то ужасное дерьмо... — Откуда тебе знать, каким я был? Опомнись, мы в Аду. Тут у всех биографии, полные дерьма. Энджел отмахивается. — Только вот ты это всё перетащил оттуда сюда. — А не пойти ли тебе?.. — Я тебя умоляю. Ты такой забавный, серьёзно. Думаешь, что лучший способ успокоения — самоизоляция. Хаск отрывается от расставления бутылок по полкам. Впервые смотрит на Энджела с интересом. — Трудно это не заметить, — оживляется Даст, видя, что внимание привлечено. — Так что я всегда в твоём распоряжении. Как личный психотерапевт и не только. Когда-то давно тебе конкретно разбили сердце, я прав? Хаск подходит ближе, опирается о стойку и складывает лапы на груди. — Ну да, и? Чё дальше? — Будем проводить курс реабилитации! — с готовностью восклицает Энджел, сверкая глазами. И не успевает Хаск ничего сообразить, как чувствует длинные пальцы у себя на загривке. Они ведут по шерсти и любовно гладят за ухом. Затылок тут же стягивает мурашками. Любая кошка пришла бы от этого в восторг, но довольный кот — последнее, на что Хаск похож. Он, кажется, поперхнулся. — Ты не охренел? — Нет, а что такое? — невинно изумляется Энджел. Хаск стряхивает с себя чужую руку и вид у него откровенно дикий. — Съеби. Вот прямо сейчас. Кому-нибудь другому этот цирк организовывай. Хаск ждёт ещё массу всего в ответ, но Энджел поразительно быстро понимает и соскальзывает со стула. Кажется, действительно собирается. Непривычно поникший и притихший Энджел Хаску совсем не нравится: уж не этот ли всегда уходит с высоко задранной головой и пошлыми колкостями? Нет, думает Хаск, он на такие провокации вестись не намерен — не первый день живёт, но когда Даст медленно идёт к двери и комкает в руке прихваченную зачем-то салфетку, что-то начинает противно копошиться в груди. Хаск сердито постукивает когтями по стойке, оглядывается и, чувствуя себя полным придурком, сдаётся: — Но завтра можешь зайти. Потому что сегодня мой рабочий день уже часа три как окончен, — бурчит больше под нос и почему-то не успевает рассердиться на себя за такую бредятину; только крылья за спиной взволнованно взвиваются и тут же затихают. Даст прекрасно его слышит и останавливается. Поворачивает сияющее вечной ухмылкой лицо. Ровный ряд острых зубов растягивается до ушей. Энджел весь будто снова наливается красками и подвижностью. Всё в окружающей обстановке тоже как-то подбирается, стряхивает оцепенелую безрадостность. Хаску хочется запустить в наглую физиономию пепельницей. — Да? А я ничуть не сомневался. — Широченной лыбе Энджела не бывает предела, и он спокойно тянет её сильнее, не боясь, что будет выглядеть не совсем нормально. Этой фирменной оскаленной масочке он обязан половиной своего шарма. Коротко вздыхая, замечает: — Несчастных котиков нужно чесать за ушком регулярно. И одним разом в день тут не обойтись. Хаск смотрит на него вытаращенными глазами, запоздало замечая отсутствие желания что-либо в кого-либо кидать. Неужели Энджел на него так действует? — Давай-давай, выметайся, — беззлобно отзывается он на автомате, невольно возвращая приглаженную шерсть за ухом в прежнее состояние. Энджел только сыто облизывается и шлёт вконец сбитому с толку Хаску воздушный поцелуй. Этим непрямым соприкосновением губ начинаются обычно все самые рейтинговые фильмы с его участием. Но в этот раз будет сложнее. За ним захлопывается дверь, он стоит несколько секунд в раздумьях и наконец приходит к выводу, что вполне неплохо справился, хотя привычная тактика флирта терпит крах. Энджел нервно теребит галстук-бабочку и с тревогой осознает, что жизненные сценарии нуждаются в серьёзной перекройке. Стало быть, Отель Счастья справляется со своей задачей.