Это у нас взаимно

      Пак Чимин — главный солист танцевальной группы, он всегда впереди, он всегда в центре, он выделяется. Он идеален. Он не танцует, парит над сценой, подчиняет ее себе, приковывает все взгляды. Он без оговорок великолепен не только в танце, но и внешне. А характер — буквально ангельский. Просто кладезь талантов.       Этого самого идеального Пак Чимина Хосок ненавидит. Нет, не в открытую, они вполне хорошо общаются и ведут себя очень дружелюбно, но Хосок не может ничего сделать со своими чувствами.       Хосок никогда не считал себя талантливым — ну конечно, когда уже вот столько лет танцуешь рядом с Чимином, хорошо понимаешь, что до настоящего таланта ему еще пахать и пахать. И он пашет.       До изнеможения. До бессонницы из-за боли в мышцах или перенапряжения. Потому что он не хочет уступать, потому что он хочет быть на одной сцене с талантом. Глотая слезы, покидая сцену перед выходом главной звезды, что проносится мимо подобно легкому дуновению, с самой прекрасной улыбкой, такой мягкой, такой притягательной.       Хосок ненавидит Чимина. Он думает о нем каждый божий день, он просто не в состоянии перестать о нем думать. О том, как он может улыбаться и так легко вытворять на сцене самый настоящий пиздец.       Чимин — это пиздец.       Хосок лежит на полу в студии и пытается отдышаться. Глаза колет от попавшего в них пота, но он не в состоянии даже руки поднять, чтобы протереть их рукавом водолазки. В висках раздается бешеный стук сердца, буквально заглушающий музыку, которая пошла заново. На повторе уже в пятидесятый раз, и Хосок готов поклясться, что сможет спеть весь её текст, даже если его разбудят и попросят это сделать в три часа ночи.       Спеть — споет. Но танцем он своим все еще недоволен. Не хватает. Чего не хватает — он и сам сказать не может, однако знает точно. Видит свое отражение в зеркале и понимает, что не идеал. Что недостаточно хорош.       Но тут вдруг он чувствует прикосновение чего-то к лицу. Ткань… платок? Кто-то аккуратно вытирает пот с его лба, мимолетно касаясь взмокшей челки и поправляя ее. Хосок резко перехватывает чужую руку, хотя секунду назад ему казалось, что у него попросту нет сил на какие-либо движения.       Платок падает на лицо, и он убирает его другой рукой, и лишь затем открывает глаза.       Если бы Хосок верил в Бога, он сказал бы, что увидел ангела. К сожалению, это всего лишь Пак Чимин. Но сейчас он не может держать лицо перед младшим — слишком устал, поэтому линия губ складывается в поистине убогую ухмылку.       Хосок ненавидит Чимина, но сильнее все равно ненавидит себя за беспомощность. У этой ненависти всего одна причина — Чимин недосягаемо хорош. Хосок просто перемещает всю злобу на самого себя за то, что он не может также, на человека, который это может. Чимин может.       А хуже всего то, что Чимин на самом деле не зазнавшийся гений, совершенно нет, он работает не меньше самого Хосока. И ненавидеть его на самом деле очень и очень сложно.       — Одолжить компрессы? — с легкой улыбкой интересуется Чимин, даже не пытаясь вырвать руку из хватки Хосока. Будто бы и не замечая ухмылки на его лице.       — …Нет, спасибо, — Хосок немного медлит с ответом, но все же отказывается. Почему-то принимает это как жалость от врага. Врага ли? Это лишь односторонняя ненависть без особой причины.       — Опять занимаешься? — Чимин, что стоял до этого на корточках, присаживается. Все еще не одергивает руку. Хосок сам не понимает, почему все еще держит ее.       — А сам-то? — отвечает Хосок вопросом. Только зачем спрашивать? Он хорошо понимает, что Чимин тоже занимался.       — Хён, почему ты не всегда такой? — вдруг спрашивает Чимин, и Хосок поднимает на него непонимающий взгляд. — Зачем вечно улыбаться и дурачиться?       — Сейчас я просто устал, — отмахивается тот, наконец отпуская чиминову руку. Он с трудом поднимается на ноги и плетется в угол студии, туда, где стоит кулер с водой.       Хосок не хочет это обсуждать. Ему привычнее быть всегда позитивным, умеющим не принимать что-то близко к сердцу. Если бы.       — Ты хоть знаешь, что я чувствую к тебе то же самое, что ты ко мне? — звучит голос за спиной, такой безучастный, будто бы Чимин только что не признался Хосоку в обоюдной ненависти.       Парень медленно оборачивается со стаканчиком воды в руке. Сначала думает, что ему послышалось, потом — что он неправильно понял. Но все же… Чимин его ненавидит? За что?       — Хоби-хён, ты идеален, — продолжает Чимин, сидя на полу танцевальной студии. — Ты умеешь отдаваться танцу весь, в любую секунду своей жизни, получая истинное удовольствие от того, чем занимаешься.       Хоби гулко сглатывает. Чимин сидит, приобняв свои колени. Слегка наклоняет голову и смотрит прямо на него. И нет, это явно не взгляд человека, который только что говорил, что ненавидит его. Чимин слишком красив и слишком привлекателен, слишком идеален, и за это он его ненавидит.       — Прекрати, — произносит он, опуская взгляд. Идеален тут совершенно не он. Как у Чимина язык повернулся сказать что-то подобное? Он ведь знает. Знает, что все взгляды всегда направлены на него, Хосоку же остается гнаться за этим идеалом вечно. — Идеален тут ты.       — Не сказал бы. Ну, например, на прошлом конкурсе у меня дрогнул голос, когда я благодарил за победу. На последнем записанном кавере заметно, что у меня мешки под глазами и дырка на футболке. Недавно, кстати, мне сказали, что с такими губами весьма просто насосать на приз. Проверим?       Сегодня Чимин был непривычно разговорчив. Даже слишком. Обычно, когда они встречались в студии поздним вечером, перекидывались лишь парой фраз и расходились по разным танцевальным классам.       — Все это даже не связано с танцами? — Хосок хотел сказать это уверенно, но все равно вышло что-то наподобие вопроса.       — А ты не знал, что людям поебать? — все с той же улыбкой интересуется Чимин. Сердце пропускает удар. Ругань и это лицо совершенно не сочетаются, рождая какое-то извращенно-неповторимое зрелище.       Хосок молчит. Он знает, что люди всегда найдут, к чему придраться, но разве это имеет значение, если сам танец был идеален? Он не понимает, как вообще возможно заметить что-то, кроме неповторимой эстетики танца Чимина.       Он оставляет стакан с водой недопитым и подходит к Чимину. Протягивает руку, не думая произносит то, чего на самом деле ему хотелось уже очень давно.       — Станцуешь со мной?       Загадочная улыбка вмиг исчезает с красивого лица, Чимин смотрит на протянутую ему руку с явным подозрением.       — Если ты хочешь предложить, — начинает он, и голос тоже уже не звучит так сладко, он понизил его на пару тонов, и, пожалуй, от него подкашиваются колени. — Нет, даже если ты просто на секунду посмел подумать о па-дэ-дэ со мной, я тебе яйца оторву.       — Я что, похож на приму? — почему-то смеется Хоби. Ему совершенно не обидно, нет, это забавляет. Ему приятно. И Чимину, кажется, тоже, ведь он вновь улыбается и берется за руку.       — Контемп, музыка на твой выбор, — произносит он игриво, задавая темп их танца. Нет, это не дуэт, это соревнование. Хосок кивает и включает музыку.       Танец, наполненный откровенной ненавистью к партнеру — Хосок знает, какое движение Чимин сделает следующим. Куда протянет руку, когда замрет в падении, игнорируя буквально все законы гравитации, когда посмотрит на него. Знает и нет, не подстраивается, не украшает, не дополняет его танец — танцует наравне. На одной сцене с ним.       Он видит все микродвижения, капли пота, что скатываются по шее, как вздымается грудь при каждом прерывистом вздохе, и как все равно на лице сияет улыбка. И он не упускает и той секунды, когда Чимин теряет равновесие в самом конце, когда музыка уже утихла, когда занавес на сцене уже наверняка бы закрылся.       Хосок ловит Чимина, и тот усталой тушей буквально висит на нем. Тяжело дышит в шею. Он чувствует под руками насквозь промокшую футболку, тем не менее лишь крепче сжимает их, а затем хоть и аккуратно, но все же падает с Чимином на пол.       — Признай, в конце ты специально расслабился, — говорит Хосок, лишь секунду спустя замечая, что не может сдержать улыбки. Он остался совершенно без сил, не в состоянии даже выровнить дыхание, но ему очень хочется смеяться.       — Я подумал, что тогда ты пригласишь меня на свидание, — с тихим смехом отвечает Чимин, скатившись с парня на пол. Он раскидывает руки в стороны и одной попадает ровно Хосоку по лицу. Тот возмутительно вопит, но потом смеется.       — Ой, боже, прекрати, — просит старший, — смеяться больно, мой пресс этого не выдержит!       — Хоби-хён, ты хоть понимаешь? То, что ты испытываешь ко мне, называется не ненавистью, — беззаботно спрашивает Чимин, поворачивая голову на бок. Хосок повторяет за ним и смотрит на того немного удивленно. — Я бы не хотел танцевать с человеком, которого ненавижу.       — Ты же сам сказал, что ненавидишь меня? — не понимает Хосок. Он с усилием садится на полу. Чимин все еще лежит рядом, вспотевший, разгоряченный и, черт побери, до одури красивый. И еще улыбается, поганец.       — Я этого не говорил, — хитро улыбается Чимин, а затем застает Хосока врасплох, хватая за ворот водолазки. Резким движением тянет к себе на пол. А дальше мир переворачивается, вспыхивает, разбивается, рассыпается, и Хосок чувствует чужие губы на своих. И, черт, как давно он этого хотел.       Хосок ненавидит Чимина. Потому что тот посмел занять в его сердце места не меньше, чем танцы.