When we were young

Everybody loves the things you do From the way you talk To the way you move Everybody here is watching you Cause you feel like home You're like a dream come true

***

Не верится, как все изменилось. Как преобразилась бывшая библиотека, лишившись книг, шкафов и прочей мебели. Окутанная теплым светом ламп и гирлянд «под ретро», она отряхнулась от последних пылинок, раскрывая свои объятья для почетных выпускников десятилетней выдержки — встреча бывших одноклассников, старых друзей, объявляется открытой. Людно. Воздух переполняется разноголосыми приветствиями, смехом, громкими хлопками и едва слышными всхлипами — зал оживает, закручиваясь в водовороте чужих эмоций, и отвечает посетителям со всей любезностью благодушного хозяина: лунный свет пробивается через стеклянную крышу, придавая ночи встреч и расставаний нотку таинственности. Мистичности. — Мне до сих пор не верится, что нам разрешили здесь собраться, — мимо проносится мадам Лейф (в девичестве Сезер), подхватывая с банкетного стола фужер на тонкой ножке. Топя смех в игристом напитке, она легко лавирует по залу, то и дело останавливаясь, чтобы бросить улыбку-другую в сторону следующего за ней мужа. Идеальная пара. Смертоносная в своей целеустремленности Алья и надежный, словно классическая фотокамера Nikon, Нино. Адриан, затаившийся в дальнем углу, словно нашкодивший ребенок, прячет лицо за объективом. Тихий монотонный щелчок — на крохотном экране фотоаппарата шикарная женщина кружится вокруг своей оси, позволяя легкой юбке коктейльного платья слегка приобнажить упругие бедра. Желтый свет гирлянд бликами рассыпается по каштановым волосам, и Адриан довольно улыбается. Хорошо получилось. Водоворот всеобщей радости его не затягивает. Долгожданная встреча страшит, и лишь верная камера становится щитом от навалившейся действительности — он снова здесь, в Париже. В городе, который всегда в его сердце останется ярким маяком несбывшейся первой любви. Губы пересыхают — то ли от обезвоживания, то ли от нервов — и Адриан прячет аппаратуру в чехол, подходя к фуршетному столу, ломящемуся от изобильных закусок, фруктовых тарелок и десертов. Подхватив бокал, он утоляет жажду шампанским, осматривая зал. К нему подходят со слепой зоны. — Адриан? Адриан Агрест? Голос раздается где-то совсем над ухом, и Адриан резко вздрагивает, сжимая тонкое стекло до едва уловимого предупреждающего треска. — Хлоя? — облегченно выдохнув, он улыбается куда искреннее, чем может себе позволить, и неловко раскрывает руки. — Хлоя Буржуа. — Вообще-то, Куртцберг, — поправляет Хлоя, не спеша падать к бывшему однокласснику и старому другу в объятья. — Неплохо-то тебя жизнь потрепала. Адриан сдержанно усмехается, нервно дергая за рукав пиджака. Потрепала. Вот уж действительно. — Выглядишь отвратительно, но с твоей красотой это так просто и не заметишь, — как ни в чем не бывало продолжает Хлоя. Поймав его многозначительный взгляд, она ухмыляется: — И не надо тут дуться, тетушку Хлою не обманешь. Ты вообще по ночам-то спишь, или у вас там эти… ваши американские горки? Адриан скрывает смех за вторым бокалом шампанского. Хлоя его не торопит. — Сплю, — просто отвечает он. Встретить Хлою приятно. Нельзя сказать, что это открытие становится для Адриана такой уж неожиданностью, они часто работали вместе в Америке во время его практики: Буржуа летала по всему миру, снимаясь для обложек, чей гонорарный бюджет превышал пару тысяч долларов, не считая оплату перелета и отеля. Буржуа — хах — Куртцберг. — … вот-вот, а она мне и говорит, что, представляешь, мне надо сбросить пару сантиметров в талии! Мне? Ну ты слышал, — быстрая речь вытаскивает Адриана из забытья, и он оглядывается, раздумывая, не привлекла ли Хлоя лишнего внимания к его скромной персоне. К счастью, на них никто не смотрит, кроме настороженного Натаниэля, который, натянуто улыбнувшись, кивает Адриану. — Так что, ты тут по делам или специально на встречу выпускников прилетел? — Хлоя перестает тараторить, впиваясь в друга внимательным взглядом, готовая поймать на красивом строгом лице любую более-менее искреннюю реакцию. Пусть Адриан давно сменил баснословные наряды на не менее баснословную аппаратуру, кое-что он все-таки не забыл — так что Хлое приходится довольствоваться дежурной вежливой улыбкой (впрочем, другого она и не ожидала). — Можно сказать, что по делам, — не рассказывать же ей, что, узнав о встрече, Адриан моментально забронировал билеты на самолет (первым классом, конечно же), позаботившись также и об отеле. С отцом разговаривать не хотелось. — Ты свободна на неделе? Я задержусь тут еще на пару дней, можем поработать, — он кивает на черный кофр верного Sony, но Хлоя, кажется, ответом не удовлетворена. — По делам, значит, — она выразительно поднимает бровь, а затем бегло оглядывает зал. — А ты уже разговаривал со своими делами? — заметив бледнеющие щеки Адриана, она быстро спохватилась: — Так, я сказала: «Так!», не нервничаем и глубоко дышим. Не впадай в панику! Адриан отмахивается от рук блондинки, опуская взгляд в пустой бокал. Сказать, что здесь дела точно не водятся — значит, соврать. Нависшее в воздухе напряжение угрожающе приближается к кульминации, и Адриан отводит плечи, стараясь расслабиться. Из колонок доносятся лиричные переливы Florence and the Machine, и пальцы начинает потряхивать. Зря он пришел. Хлоя поджимает губы, а затем переводит взгляд в сторону. Ее лицо наполняется красками — румянец умело обходит слой идеально подобранного тонально крема, расплываясь на поверхности острых скул. Адриан поворачивается к объекту ее внимания, ожидаемо натыкаясь на все еще бдящего Натаниэля. — Он меня не любит, — Агрест хмыкает, доставая камеру и с демонстративным упорством протирая объектив специальной тряпочкой. — Нет, — Хлоя качает головой, нежно улыбаясь (редкое зрелище — Адриан успевает нажать на спуск раньше, чем блондинка натягивает привычное «resting bitch face»). — Прекращай с этим, успеешь еще наснимать. Натаниэль ничего не имеет против тебя, но они были близкими друзьями с Маринетт, ну ты и сам понимаешь… ему нелегко. Всем нам нелегко, что уж тут говорить. Адриан старается держать фирменную марку «Агрестов», но каждый его жест, каждая едва заметная морщинка на ухоженном лице кричит о волнении. Хлоя фыркает, закатывая глаза. Это уже больше похоже на королеву подиумов мадам Буржуа. — Я ничего не буду говорить, — заранее предупреждает она, теряя всякую веселость. — Тебе стоит самому в этом разобраться. Если захочешь. Я не давлю, но… — Она здесь? Хлоя замолкает, скрещивая руки на груди. На ее лице проступает непритворное раздражение, но, тряхнув головой, она берет себя в руки и, успокоившись, смягчается. — Где ей еще быть. Тебе стоит выползти из своего убежища, если ты, конечно, перестанешь уже трястись. Соберись, тряпка. Сам эту кашу заварил. От удивления Адриан едва не роняет камеру. Тряпка?! Хлоя его ответа не ждет. Махнув рукой, она эффектно разворачивается и идеально отточенной походкой направляется в сторону ожидающего ее кавалера. Адриан с профессиональным восхищением наблюдает за ней, успевая сделать еще пару кадров. Высший класс В середине зала становится тесно — на импровизированном танцполе бывшие одноклассники, кто мелодично, кто — не очень, двигаются под какую-то легкомысленную песенку про любовь и солнце на закате. Словно высыпанные на ковер кусочки пазла, картина отказывается собираться воедино, и перед глазами рябит от всеобщей энергичности. И когда в толпе мелькают иссиня-черные локоны и красное — конечно, в горох — платье, все встает на свои места. Два бокала шампанского — ничто для человека, в чьи обязанности входит посещение светских мероприятий и поддержание деловой репутации семьи. Но голова кружится, а ноги начинают подрагивать — Адриан опьянен этим вечером, десятилетним ожиданием, опьянен собственным страхом и расцветающей в душе надеждой. Маринетт прекрасна. Ее движения легки, непринужденны, и каждый — абсолютно каждый! — смотрит на нее, тянется к ней, старается задеть, поговорить, приобнять, поймать хотя бы случайную улыбку. Маринетт пахнет юностью и весной. Домом. Отсутствием десятилетней разлуки. Адриан впервые жалеет, что ограничился фотоискусством: никакая статика не передаст нежных переливов женского тела, игры света на темных волосах и ускользающих, дразнящих улыбок. Он пытается сделать пару кадров, но картинка выходит смазанная — то ли руки трясутся, то ли даже камера попадает под влияние происходящего, пьянея от предвкушения. Несколько минут тянутся словно вечность, и Адриан мешкает в углу, стараясь привести себя в порядок. Маринетт выглядит как кинозвезда, как персонаж из старых голливудских фильмов — детское смущение и неловкость канули в Лету, и там, в центре зала, не Маринетт — там Леди Баг, уверенная и непоколебимая, расслабленная и искренняя, сражающая очаровательностью (как когда-то йо-йо) наповал. Она медленно покачивает бедрами, поднимает руки — и ее кисти, ее тонкие элегантные ладошки с длинными пальцами взлетают вверх, плавно закручивая мелодию вокруг мизинца, позволяя ей стекать по всему телу, и Адриану кажется, или в комнате действительно становится жарко? Он прочищает горло, делает спасительный глоток шампанского и шагает вперед — прямо в толпу, аккуратно раздвигая старых знакомых локтями. Адриан не обращает внимание на оклики или попытки его остановить, идет напролом, словно ледокол, набравшийся смелости побороть айсберг, но каждый Титаник рано или поздно встречает свою погибель — свой смертоносный взгляд голубых глаз. Этому взгляду, кажется, подчиняется время, или как по-другому объяснить то, что музыка замедляется, а напряжение, повисшее в воздухе, становится ощутимым настолько, что его можно отведать ложкой, словно персиковый десерт. Адриан не любит персики. Маринетт, кажется, тоже. Они смотрят друг на друга, и никто не смеет вмешиваться в их безмолвный разговор. В какой-то момент окружающий мир исчезает, и люди сливаются в одно разноцветное месиво. Все, кроме Маринетт, которая, стряхивая с себя оцепенение, отворачивается, оставляя Адриана одного. И в этой комнате, и будто бы в этой вселенной. Незримая дверь с грохотом захлопывается, и наверняка с обратной стороны полно замков-засовов, но Адриан никогда не боялся трудностей — делая еще один шаг вперед, он кладет ладони на по-девичьи узкие плечи, заставляя Маринетт вздрогнуть. — Адриан Агрест, — ее слова пробиваются сквозь музыку сигналом горна, не теряя при этом обманчивой мягкости. Голос, полный меда, затягивает, вводит в транс, и Адриан подчиняется, верит в столь легкую победу — пальцы пробегаются по оголенным предплечьям, останавливаясь на талии. Тело, скрытое тонким шифоном, обжигает. — Маринетт Дюпен-Чен, — отвечает он, наклоняясь низко над ухом девушки. Мотнув головой, Маринетт возвращается к танцу, покачиваясь в его руках, и Адриан не видит — чувствует улыбку. И все его существо взывает к ее благосклонности. — Я хотел бы поговорить, — голос сбивается на хрип, и он неловко откашливается, приказывая себе собраться. — Нам нужно поговорить. Музыка становится быстрее, резче, и Маринетт оборачивается, закидывая руки ему за шею. Приобняв его, она отклоняется, поднимает голову и заглядывает прямо в глаза. Адриан отвечает на прямой взгляд, считая, сколько звезд помещаются в голубой радужке. Слишком много для его несчастного сердца. — Хочешь поговорить? — Маринетт демонстративно изгибает бровь, а затем смеется — громко и заразительно. Адриан и сам растягивает губы, не до конца понимая, что именно ее развеселило. — Хорошо, давай отойдем. Маринетт хватает его за слегка вспотевшую от волнения ладонь и тянет в тот самый угол — в тот панцирь, откуда Адриан и вылез буквально-то пять минут назад. Они прячутся в темноте, словно преступники, отгораживаются от всего мира фуршетным столом (изрядно опустевшим), и Маринетт, наконец, обнимает его. Обхватывает руками, утыкается лицом в грудь и крепко сжимает. Адриан с готовностью принимает объятья. — Я скучал, — произносит он. Они отлипают друг от друга, и ему хочется провалиться под землю: здесь, в полумраке, куда едва достигает свет гирлянд, Маринетт выглядит еще прекраснее, еще живее, и, боже, где его камера, он срочно должен сделать кадр. — Школа искусств Йельского университета? — спрашивает Маринетт, совершенно не смущаясь объектива. Она улыбается, расслабляет плечи, и фотография получается вся под стать ей — теплая, уютная, будто они не на вечеринке, а у себя дома, на огромном диване или в беседке у сада. — Да, я закончил, — рассеянно отвечает Адриан, фокусируя камеру на огромных голубых глазах. Сердце бьется в висках, и он, словно наркоман, ловит один кадр за другим, пытаясь навсегда запечатлеть живую красоту на бессмертном искусстве. Маринетт, если бы захотела, с легкостью дала бы фору даже Хлое Куртцберг. — Ты закончил пять лет назад, — Маринетт трясет головой, и Адриан откладывает камеру на угол стола — в голосе девушки проскальзывают горькие нотки. — Пять лет. Не думал вернуться в Париж? Не думал вернуться ко мне? — Я… — Адриан теряется, и все заранее подготовленные оправдания путаются, сбиваются, звучат в его голове так нелепо и жалко, что он лишь выдыхает: — Я хотел. Честно. — Видимо, недостаточно, — Маринетт растягивает губы в улыбке, и очаровательная картинка трещит по швам — ей больно, и она этого не скрывает. — Ты понимаешь, каково мне было? Расставание, новый Кот, защита города? Да что мне! Ты представляешь, каково было новому Нуару понимать, что он лишь замена тебя? Тень, герой, в котором я всегда видела и вижу другого человека? Адриан закапывается пальцами в волосы, больно дергая. Маленький акт мазохизма кажется сейчас уместным. — Так надо было. Я не мог разобраться в себе, и я… Я просто хотел… — Ты просто хотел, чтобы Леди Баг оказалась кем-то другим. Не одноклассницей, твоим хорошим другом, — Маринетт делает акцент на последних словах, и Адриан хватает со стола бокал с шампанским, залпом опустошая его, — а, например, Кагами? — Нет, нет, все не так, — не так он себе представлял эту встречу. Ожидал ли он, что она бросится к нему на шею? Попросит всегда быть рядом с ней и никогда ее не отпускать? Такой наивный. Глупый. — Адриан, — голос Маринетт становится мягче, и Адриан вздрагивает, будто от пощечины. В прямом и открытом взгляде, в легком румянце и вмятинке от зубов на губе он видит боль и упрек, но голос, ее голос, звучит, как лучшая музыка в мире. Как песня, как вечный хит молодости и лету. — Я вспоминала тебя все это время. Каждый день. И я рада, что ты приехал. Она ободряюще улыбается, натягивая маску легкомысленности. Ей не идет. Адриан морщится — голова кружится сильнее. — Я останусь здесь, — вспыльчиво произносит он. — Здесь и навсегда. С тобой, с ними, — он обводит рукой зал, подмечая, что некоторые одноклассники сочувственно косятся над них. Особенно стоит выделить Нино, которого, кажется, сдерживает только стальная ладонь Альи на плече. Адриан улыбается ему, кивая головой, и друг сдержанно машет рукой в ответ. — Оставайся, — произносит Маринетт. — Делай, как считаешь нужным, а пока, пожалуй, мне стоит подышать воздухом. Быстрым шагом она пересекает зал, направляясь к выходу, и Адриан, словно привязанный стальными канатами, следует за ней. Он всегда следовал. И будет следовать. И лишь одна его ошибка никак не сможет повлиять на это. Они выходят на воздух, и Адриан галантно кидает на ступени пиджак — от прохлады камня не спасет яркий шифон. Они садятся рядом, какое-то время молчат, а потом взрываются потоком слов, слез и — иногда истеричного — смеха. Кажется, будто они за один вечер пытаются наверстать упущенные годы. Адриан рассказывает про университетскую жизнь и самые интересные съемки, Маринетт внимательно слушает, хихикая над его шутками и глупым соседом со странным именем «Сергей». Маринетт рассказывает про нового Кота, патрули и успехи в сфере дизайна. Адриан жадно ловит каждое слово, будто случайно касается ее ладони, а затем и вовсе приобнимает за плечи — мол, холодно же — и Маринетт не отстраняется. Да, напрягается. Да, вздрагивает. Но не отодвигается и не сбрасывает его руки, и в груди Адриана вовсю цветет облегчение. Он, словно во сне, забывается в долгом разговоре, в приятном запахе корицы, в чужих волосах, щекочущих его шею. Примерно через час двери резко распахиваются, и из школы вываливается толпа. Судя по разговорам, одни направляются домой, другие — решают продолжить веселье уже в баре. Начинает накрапывать дождь, и большая часть одноклассников со смехом рассаживается по машинам. (Нино выразительно смотрит на Адриана, и тот вытаскивает из кармана телефон — «На связи» — друг одобрительно кивает. Значит, договорились). — Дождик, — произносит Маринетт, поднимаясь. — Прости за пиджак. — Ничего страшного, — улыбается Адриан, вставая следом. Они долго пялятся друг на друга, когда из ближайшего черного автомобиля с проклятьями выбирается Хлоя. — Эй, придурок, — совершенно не смущаясь, кричит она, подбегая к Адриану. — Возьми, что ли, зонт. Не видишь — дама, — Хлоя кидает выразительный взгляд на Маринетт, — мокнет. Адриан благодарит подругу, которая спешит забраться обратно в теплый салон дорогого автомобиля, и протягивает зонт Маринетт. — Ничего не напоминает? — смеется она, принимая зонт. — Надеюсь, в этот раз обойдется без инцидентов. Зонт не захлопывается, и Адриану даже немного жаль. — Хочешь пройтись? — произносит он, кивая головой в сторону аллеи. — Поболтаем еще. Маринетт улыбается и будто ждет чего-то. — Ну, обсудим наши дальнейшие планы, — продолжает Адриан. — Адриан, я была рада тебя видеть, — вздыхает Маринетт, и ее щеки краснеют сильнее, чем в годы их юности. Она будто не находит в себе сил сказать что-то еще — колеблется, переминается с ноги на ногу, а затем прячет взгляд под пышной челкой, протягивая вперед руку. — Но мне пора домой. Адриан слепо смотрит на кисть. На аккуратные ногти, покрытые бесцветным лаком. На стильное кольцо, украшающее один из пальцев. Земля начинает уходить из-под ног, и он хватается за перила, удерживая себя в вертикальном положении. Один лишь бог знает, какой выдержки ему стоит молча прикоснуться к тыльной стороне ладони губами. Кольцо неприятно задевает подбородок. Он бы хотел задать миллион вопросов, упасть на колени и молить все исправить, но он выпрямляется и безмолвно смотрит, как Маринетт, потрепав его по плечу, разворачивается, спускаясь на тротуар. — Не долго ждала? Не замерзла? — Все нормально. Хлоя зонт дала, — Маринетт приветствует супруга, целуя слегка колючую щеку и передавая ему зонт. — Ну что, домой или в кино? Адриан отворачивается. Не находит в себе силы поздороваться. Он долго пялится на колледж, на светлый камень его стен — как много видели эти стены того, что недоступно большинству. С вымученной улыбкой он вспоминает свои неловкие трансформации в мужском туалете, а затем, уткнувшись лицом в ладони, смеется, когда понимает, что Маринетт была всегда рядом — их разделял лишь слой кирпича под желтой краской. Дождь проходит, едва успев начаться. Сырой асфальт отражает свет длинноногих фонарей, и Адриан чувствует себя таким же одиноким, как эти молчаливые стражи — покинутый, он не торопится в отель, блуждая по знакомым улочкам и вспоминая то, что, если быть честным, так и не смог отпустить. То, что не захотел отпускать. Нужно забронировать билеты.

***

Let me photograph you in this light In case it is the last time That we might be exactly like we were