Kos

      Ривай: «Если выбирать, то я предпочту пулю».       Все как и договорёно: к вечеру съехались воедино. Из Эрена хороший ученик. Внимательный, но не безупречный, конечно. Мы разбираем его речь, попутно вооружившись умными толстыми книгами, печатным вариантом рассказов, яркими маркерами, заняв просторный диван в холле. Армин первое время невзначай прохаживается мимо, предлагает напитки, а после, когда мы вовсе перестали обращать внимание на его присутствие, усаживается в кресло. Нацепил круглые очки, как сам Юлиниссен, через стекла которых отлично видно, хорошо ли я себя вел целый год. Как раз я вел себя замечательно, даже сейчас не гаркнул ни разу, хоть в некоторые моменты и стоило бы. Вместо того останавливаюсь, даю Эрену передышку, сам же иду успокоить нервозность вредной привычкой. А после по новой, пока не дойдет, пока не получится.       Воскресный день промчался похоже: мы разобрали первый текст до конца, выели от корки до корки, расставили все пометки, условные обозначения для чтеца. «Велико уважаемый» Арлерт перестал мельтешить. Вроде как уяснил, что я настроен исключительно на работу, а ни на что призрачное другое, и поздним часом понедельника уже не стал меня пасти как овцу в волчьей шкуре, тихо пошептался с Эреном и сразу ушел наверх. Я не знаю, в том ли была причина, или второй рассказ оказался насыщеннее предыдущего, а может, будущий рассказчик после двух смен подряд не в силах был как следует соображать. Не шло. Я намеренно острил слух, вслушивался в каждое слово — вдруг это как раз я не в настроении, потерял чуткость восприятия. Нет, ну нет!       — Рот шире! — простая, но в то же время коварная «а» не щадила его сегодня.       Старается, вижу, но все одно: нет того объёма в звучании.       — Остановись. — решил поработать с ней, пока бедный гласный вовсе не замят до неузнаваемости. — Выдохни. Набери воздух и снова выдохни. — а сам быстро подался корпусом, пододвинулся, приблизился ровно настолько, чтобы ощутить дыхание собственной кожей.       Выдох — отчетливый на моем лице, ближе к уху, резкий вдох и… тишина. Что такое? Взглянул на него. Губы поджаты плотно, на щеках легкая розовинка, глаза прячутся, перебирают даль.       — Я понимаю, ты устал, но еще немного, — прошу его собраться. — Проработаем «а». Смотри, — я встал, прошел к середине комнаты и выдал теорию: всего ничего, толчок воздуха, работа голосовых связок, хорошо открытый рот, что важно. — Попробуй.       Парень акает, я слушаю. Все вроде ладно, но по-прежнему недостаточно широко. И теперь с каждой недоделанной «а» приближаюсь к нему со всей решительностью, иду на звук, и как только достигаю цели при очередном проговаривании беру и сую пальцы в его рот. Хотел надавить на нижние резцы, открывая челюсти шире, чтоб звук пошел, не был зажат, придавлен. Однако вышло что-то не то, «а» наоборот исчезла. Эрен как-то ловко поджал губу, и мои пальцы проскользнули внутрь его рта, тут же встретив язык, что ласково и влажно облизнул их. Оторопел на месте, как это все вышло, а? Отчего я вдруг непозволимо нарушил дистанцию, отведенную мне строго настрого, да еще и с таким подтекстом?       — Прошу прощения, — аккуратно подался назад, покидая рот ученика и, будто провинившийся, спрятал руку из виду, заводя за спину.       — Н-ничего… — Эрен рассеянно и еле слышно отреагировал на такое мое посягательство. Кажется, вполне спокоен на вид. Но все равно чувствую за собой странного вида вину, что только нарастает.       И дело вовсе не в условиях, которые я принял от «пушистика», сам творю невесть что. И если «почему?» можно оправдать рвением к чистому звучанию, то «зачем?» — остается загадкой для меня самого. Если бы это был другой человек, не Эрен? Скажем, тот же Жан, что упрямо стремится захватить дикторское кресло за пультом, несмотря на ограничение. Я бы поступил также? Сомневаюсь. Да что гадать, нет! Не впервые на мне лежит ответственность в подготовке говорливого шоу, не в первый раз мне доводится разбирать тексты с авторами или чтецами, присутствовать на записи материалов. Но ни разу я не увлекался настолько, чтобы потерять контроль и нахально лезть в рот оратора. Что происходит?       Парень глядит на меня внимательно, распахнув веер ресниц, словно видит, что я поражен собственным поступком и не могу оправиться. Тишина позднего часа только растягивает момент особой неловкости. Ни звука. Как будто все в один миг вымерли. Не только семья Арлертов, что впала в безмолвные сны. Все вокруг. Топка не посвистывает, козы не мекают, даже высокий кустарник шиповника у окна прекратил скрестись в стекло «тонкими коготками». Не ведаю, сколько длилось затишье — я потерял правильность всему. И если ранее нападки Армина мне казались дивными, не имеющими к делу никакого отношения, беспочвенным нареканием, то теперь моя вольность навела на новые заключения и выводы. Вдруг своенравная «а» тут совершенно не при чем?       Я всегда смотрю на Эрена, на его лицо, линию скул и губ, ничего не упускаю из виду. А если, как утверждает некий прилипала, не только ради работы? Быть может, я просто напросто ищу для себя предлог, чтобы сблизиться с ним? «Черт. Черт в голубых шортиках и с белой косичкой!» Как он только умудрился посеять во мне столько колючих сомнений?       Боязливо отступил назад, до боли сжал руку за спиной в кулак. Не может быть, не желаю верить! Лишь по той простой причине, что Эрен никак не смахивает на мою «принцессу». Хотя, если рассмотреть… Завитки кудряшек, открытый взор, чувственные уста. Суждения, что так далеки от моих — в них я утопаю. Только вспомнить, как оживают его россказни передо мной, превращаются в замысловатые сказки. Допустим, еще там, среди свиных сосисок и колбасы я остановился не просто так, и если бы моя голова не была забита догадками, как спасти утопающий корабль под названием «Sina FM», что бы сделал, как поступил, прошел мимо не заметив? Воскресная ярмарка, приятный, совсем не птичий щебет, своеобразный глёг, еле различимая дрожь в моих объятьях, запах остывающего моря, Рождественская невозможно сладкая каша, довольная улыбка в марципановый бум…       Внутри меня что-то происходит, неладно шумит. От каждой новой мысли своего разоблачения сдавливает грудь, потому что осознаю масштабы натворенных мною дел. Я безрассудно заключил пари, в котором заведомо хожу в проигравших?       — Пожалуйста, прости меня, — я извинился перед парнем еще раз, но не за прошлую свою выходку, а за ту, что собираюсь совершить прямо сейчас.       Потому что нельзя потакать и безоговорочно верить таким наглецам, как Арлерт. Нужно брать и проверять!       Подхожу вплотную, всматриваясь в непонимание и алые бантики губ. Решительно и без колебаний коснулся подушечками пальцев ямочки на щечке Эрена, спустился к подбородку по бархату кожи, приподнял повыше кудрявую голову. Я не уверен до конца, что его приоткрытые уста привлекают меня исключительно в роли учителя, заинтересованного лишь в четком говоре и правильной интонации. Склонился и, чуть посомневавшись, попробовал свои догадки не только на ощупь, но и на вкус — другого пути решения я не нашел. Кольнуло, предательски пронзило, как только я прильнул к его устам. Нет, не сердце, прямиком в затылок. В данной ситуации я надеюсь лишь на то, что это не каленная стрела Купидона, а самая настоящая пуля. Пусть это будет она, пожалуйста.

***

      Эрен: «В неделе всего шесть дней».       Армин выслушал, сказал, что передаст о моем отсутствии, понимающе вздохнул, но все равно не удержался от замечания:       — Ты же знаешь, две — много.       — Да, — согласился, потому что ощущаю прилив неконтролируемой бодрости. Распирает, сейчас взорвусь. Не могу сидеть, не могу лежать, не могу стоять на месте. Ничего не могу.       Совсем нелегкий озноб не только в теле, каждой мышце, в голосе. Ощутимо заикаюсь. Ривай будет уточнять причину, а сказать нечего. Вернее есть, но не стоит. Мне не нужен осуждающий жест от него, тем более примитивная жалость. Я хочу быть обычным, самым простым рядом с ним. Тем, кто имеет права, свободу выбора и собственные решения. Да, именно так! С этим человеком все возможно, потому что никто и никогда не извинялся передо мной за поцелуй. Совсем не понимаю, почему так вышло? Невозможно собрать все свои эмоции и ощущение во что-то ясное. Расплывется, ускользает. Далеко не впервые меня целуют, казалось бы, в этом нет ничего удивительного, отличительного. Однако разница имеется, несходность ощутима. Нет мнимой легкости, судорог, не слепит, не удушает звуком учащенного пульса. И это хорошо, очень хорошо и плохо одновременно. Ну, скорее положительного больше, да?       Переложил все заготовленные в зиму поленья с правой стороны на левую только ради нагрузки. Провозился несколько часов в маленьком, низком сарайчике, вдыхая древесный дух. Теперь почищу снег. Сначала весь у себя, потом перейду на соседний участок — все равно там никого нет. Мне нужно двигаться, чем-то заниматься, иначе будет плохо. И это как раз и есть то самое плохое. Пришлось выпить две таблетки и вспомнить тяжелые времена. Показалось, одна не подействует вовсе, не смогу выпросить желаемого разрешения у «родителей», испорчу устоявшиеся отношения. Выбрыкнусь. А теперь нужно выгнать дурь седьмым потом, ибо начну выть, метаться по комнатам, раздирать собственную кожу наживо, вырывать зубами ненавистные клочки: ни то зудит, ни то неприятна. Не моя, стоит побыстрее избавиться. Ободрать до последнего кусочка, сбросить, чтоб появилась новая.       Да, наркоман. Зависим, хорошо это понимаю. Мне жизненно необходима доза. И пусть это немного отличается от кайфа ради удовольствия в клубе, на вечеринке — не снимает ответственности. Я как любой, окончательно подсевший на Молли, готов орать на всю округу, рвать на себе рубашку, что нет ничего лучше экстази, его никто не может у меня отобрать, или заменить. Я не смогу без него жить! И это правдивое, вполне осознанное заявление. MDMA — не просто эмпатоген, психоактивное соединение. Он мой спутник, соратник, часть меня самого. За свое пристрастие я конечно же расплачиваюсь не малым, в этом списке координация и неуклюжесть лидируют. Стоит мне споткнуться, не устоять, упасть, выронить что-нибудь, и я понимаю — «привет».       Переключиться! Мыслить позитивно, а это уже хорошее, то хорошее, ради чего стоит не унывать. Теперь у меня есть что-то кроме старого бремени, обязательств, закона, наркоты. А все новое заложено в одном лице выпускающего редактора на радиостанции «Sina FM». Ведь он не просто из другой страны, из другой жизни. Так мне кажется, когда я нахожусь рядом с ним. Он смотрит на меня иначе, видит другим.       Запыхался, спину сводит, поясницу вообще не чувствую, все ноет и тянет. Зубная боль ощущается сильнее обычного, вздутые десна кровоточат. Этому нет конца. Оперся о ручку широкой лопаты, немного передохну. Пара таблеток в неделю не убьют меня, верно? Зато позволят быть рядом с тем, с кем хочется, а не с тем, с кем обязан быть. И пусть вторники не отменить, есть другие дни недели, а их целых шесть. По-моему, вполне выгодный обмен.       Надо бы с Армином поговорить, он точно что-то подскажет, посоветует, возможно, другой тип моего неотъемлемого дружка. Он всегда готов помочь, прийти на выручку. Никому я не могу сказать больше, потому что понять мои слова может только тот, кто сам по уши в том же дерьме. И если я начинал свою новую жизнь с кем попало, чужими людьми, то ему посчастливилось родиться в семье с соблюдением всех принятых традиций. Зимние, не заканчивающиеся вечера коротаются за Юльским бездельем, кружкой пива в кругу родных, друзей и своеобразного развлечения. Как долго он не понимал что происходит? Скорее всего всегда понимал. Он чуткий, внимателен к любым мелочам. Эмпат, не побоюсь этого слова. Армин даже в сегодняшнем коротком разговоре услышал как я взволнован тем, что оставляю своего подопечного без подарка второй день подряд, и предложил помочь. Честно сказать, не могу представить, как он это выполнит и подсунет тайный шоколад Риваю. Но точно справится, ему все по плечу!       Порой смотрю на Арлерта и не верю, что в этом маленьком тельце заключено столько силы, выносливости. Он давно расстался с Манди, не смотрит в ее сторону, не то, что я… Сложно, не могу иначе, таков образ моей собачьей жизни, ничего не поделать, просто дальше дышать.