Сердце скажет

Фенрис смутно понимал, что происходит. Он сидел у себя в поместье, пил, пил, пил… и пил. Несколько часов. Эльф уже даже не помнил, почему он пьет. Данариус мертв, но Фенрис не чувствует себя свободным и не знает, что делать дальше. У него была цель — убить своего бывшего хозяина, скинуть с себя эти оковы, связывающие его по рукам и ногам, тяжелым грузом висевшие на сердце. Фенрис не знал, что делать, чтобы «новая жизнь» была не такой бесполезной, как была его жизнь до побега. Еще, как назло, этот чертов Хоук куда-то пропал. Единственный дорогой эльфу человек, которому он доверяет и к чьим советам правда прислушивается. Даже не стал гадать, чем тот занимался последние две недели после злополучного убийства Данариуса. Наверняка, бегает и помогает Андерсу с его очередной просьбой. Воин же говорил ему, что этот маг со своей справедливостью доведет его до могилы, говорил ведь, чтобы тот хотя бы не бился с такой самоотдачей, принимая на себя большинство нападок. Говорил прекратить заниматься самопожертвованием. «Как только придет — отвешу ему по самое не хочу», — с неприязнью подумал воин. Вот что-что, а доброты душевной этой язве из просто не занимать. Помогает всякому нищему, у которого найдется хотя бы горсть монет. Обдирает их до последней нитки. Вот какой этот ваш Гаррет Хоук из рода Амеллов. Благородный Защитник Киркволла. Лиандра бы не одобрила действий сына, после смерти которой маг как с катушек слетел. Фенрис из-за этого чувствовал горечь и вину, распространяющуюся по всему организму не хуже скверны. Он не так хорошо знал мать Гаррета, но почему-то прекрасно понимал, что женщина была достойна уважения. Ведь даже в тех условиях, в которых она умерла, Лиандра желала одного — счастья своим детям. Особенно Хоуку. Эльф никогда не знал, что такое терять близких, поэтому он не мог сказать ему ничего, кроме той дурацкой фразы: «Смерть — просто путешествие». А потом и вовсе уйти, оставив Гаррета одного со своими демонами.

Дурак. Полный дурак. 

Фенрис винил себя за все то, чего он не смог сделать для Гаррета. Не смог его остановить от постоянных стычек, не смог предостеречь от этого треклятого Андерса, который своими просьбами загонял Защитника Киркволла в гроб, и эльф не смог защитить его от самого себя. Гаррет Хоук дал Фенрису все, чего он так долго желал: любовь, заботу, свободу выбора и иметь свое слово. Он не ругал его за ворчливость, недоверие, даже не останавливался, когда на кону могла стоять его жизнь и совершенно ничего не просил взамен. И даже ничего не говорил, когда воин смешивал его с грязью, кричал на него, чуть ли не кидался бутылками и бил от злости. Помолчит, подумает, что стоит ответить и снова съязвит. Эльф был круглым придурком, раз видел это только тогда, когда Защитника не было рядом, а когда была возможность все высказать, он сбежал, как трус, поджав хвост. За все шесть лет, что они знакомы, он ни разу не замечал всего того, что делал Хоук. И даже не задумывался. Это стало чем-то самим собой разумеющимся. Настолько привычным, что воин махал рукой и пускал все на самотек, потому что боялся. Боялся, что его отвергнут. Страшно от того, что в конечном итоге маг разлюбит его, сделает из эльфа своего раба, что тот даже не заметит, потому что любовь слишком сильна.

Слишком много «что». И никакого «потому что».

Фенрис допивает очередную бутылку антиванского вина и кидает ее в стену. Брызги и осколки разлетаются по всей гостевой комнате. Эльфа съедал страх, сидящий в углу несчастной серой крысой. А еще, где-то под железными пластинами нагрудника, под щитом из ребер и легких таился страх. Что, если мертвое тело Гаррета лежит в какой-нибудь канаве? Может, даже Варрик не сумел его вразумить и тот все-таки окончательно слетел с катушек? Такой сильный, непоколебимый человек, как этот чертов Хоук, просто не может поддаться этому безумию, порыву, из-за которого он может потерять себя навсегда. Если не потерял уже давно. И во всем Фенрис винил лишь себя. Из-за того, что был эгоистом, бесполезным, неспособным к состраданию черствым эльфом у которого единственное достоинство — это лириум. В его душе тьма, пустота, съедающая изнутри, а на сердце старые, гниющие раны, со вкусом отчаяния и боли. Демонам такое обычно приходится по вкусу. Хотя, разве эльф чем-то отличался от них? Фенрис срывается с места. Бутылка падает из рук, разбивается вдребезги и вино растекается лужей крови по всему полу. В комнате царил хаос, в голове — затаившийся ужас, а с сердцем творилось что-то неладное. Оно изнутри долбило ребра, пытаясь вырваться наружу, танцевало дохлое танго с остатками рассудка, давно утопившегося в вине, прыгало из груди в пятки. В лёгких не хватало возду. Страх, страх, страх. Страх окутывает его, заставляет бежать. Голоса твердят, ноют, го́лодно сопят, как загнанные лошади: «Остановиться — равносильно смерти». Кровь бурлит в жилах, пытается вырваться на волю, словно что-то отродясь неприсущее. Она пульсирует в висках, кажется, даже быстрее сердца. Фенрис мчится, как бешеный пес по прямой, забывая дорогу домой. Не имея понятия, куда несётся, эльф спотыкается, падает, снова встаёт и бежит со всех ног, будто бы боясь не успеть. Бежит, забывая все, что было важно, оно станет еще более бесполезным, если исчезнет он. Лириум на бегу вспыхивает разными оттенками белого вина, смешавшегося с цветами ночи. Мягкий, сладкий голос над ухом, такой успокаивающий и желанный, от которого становится до невыносимого больно и приятно одновременно. Разве он достоин этого голоса, этих рук? Эти мысли жгут больнее, чем татуировки, даже больнее, чем огонь его агонии. Эльф ускоряется. На него смотрят люди, шепчутся, царапаются о плечи доспеха, обделанные стальными перьями с остриями на концах. Но Фенрису все равно. Наконец он останавливается. Пялится на двери, как виверн, загнанный в угол. Напыщенный, гордый, пьяный, готовый убить каждого, кто только попытается приблизиться. Фенрис осматривается по сторонам. Руки предательский дрожат, а острые уши стремятся вытянуться в тонкие трубочки. Вдруг это было зря? Эльф на ватных ногах открывает дверь, потянув за ручку, и, как черный кот посреди ночи, вторгается в имение Амеллов нежданным гостем, пошатываясь, вплывает в главный зал и ловит на себе озадаченный взгляд гнома Бодана, которого Хоук так же по доброте душевный оставил у себя вместе со своим сынком, мозги у которого, по словам своего приемного папаши, испорчены лириумом. — Где Хоук? — Огрызается в ответ разъяренный эльф. В ответ ему печально пожимают плечами и ничего не отвечают. С каждым новым вздохом хотелось сильнее скрутить эту шею. Убить за предательство, за пустые обещания, которые вылетали из уст так легко и просто, с такой страстной непорочностью, сладким желанием быть вместе навсегда. Страсть, зверство, буйство красок в глазах. Потребность чувствовать кого-то настолько близко становилась сейчас такой обманчивой, с каждым шагом умирала где-то в душе. Никто не помнил вкуса, никто не знал голоса разума, внушающего остановиться, прекратить, пока не поздно. Пока сердца́ ещё не сплелись в бесконечной пляске чувств, бесполезных и слишком высоких — «любви». Пока глаза не стали напоминать изумруд, переливающийся в солнечных лучах утреннего Кирковолла. Пока еще можно сказать«пожалуйста, уходи», чтобы боль не так сильно впивалась в виски. Каждый шаг мучителен. Даже не из-за босых ног, не из-за усталости, не из-за затуманенного разума. Из-за чувства вины, тошноты и желания выть от боли, таящейся под панцирем брони, металла и гниющих ран. Это ведь все ненастоящее? Это ведь все сон? Сейчас глаза его распахнутся, и он почувствует тепло тяжелых сильных рук на своем худом теле и все сразу станет нормально? Не будет этих трех мучительных лет, которые он переживал с величайшим трудом и наступал на глотку своему единственному желанию: быть с Хоуком. Разве так должно быть? Разве он поступил правильно? Разве так всем стало лучше? Стало лучше только демонам. Гнева, отчаяния, гордыни и желания. И эльф уже точно не знал, от чего бегал: от своих чувств или от бесов, нагоняющих его с каждым шагом и тянущих свои руки к тонкой шее. Фенрис закричал, взвыл от боли, отчаяния и чувства предательства. Хоук не мог его бросить, не мог, так не должно быть, ведь он обещал, обещал быть рядом когда только понадобится, обещал, что выдержит, обещал, что чтобы не случилось, остаться собой. Но если он наврал, то как можно будет ему доверять потом? Фенрис почти выбивает дверь в треклятую таверну под названием «Висельник» и видит ошеломленную столь внезапным появлением Изабеллу. Ту девчушку, которую Хоук не захотел отдавать кунари, потому что «так будет лучше». Кому? Разве что самой Изабелле. В глазах эльфа застыл немой вопрос, царапающий глотку, как волки в заточении. Он не мог сказать его в слух, потому что не мог получить на него отрицательный ответ. Не может быть такого. На этот вопрос не существует ответа «нет». Потому что оно означает «опоздал», но ведь Фенрис не опоздал, правда ведь? Изабелла рассеянно качает головой в разные стороны. Эльф боится озвучивать в своей голове ответы.

«Он уже мертвее мертвых», — твердит голос в беловолосой голове. «Брошенный в ближайшую канаву», — подтверждает второй с насмешкой, полной презрения. «Ты опоздал», — хохочет третий, надрывая растерзанное горло. «…не этого ли так сильно ты хотел?», — скулит четвертый, как хромая собака, которой наступили на хвост. «Быть свободным от всех оков…», — поют в унисон голоса и гогочут, гогочут, гогочут… Без остановки, без передышки.

Монстры снаружи хотят сломить, кружатся вокруг, как стервятники над гниющим трупом. Демоны внутри скребут прутья клетки, воют, скулят и поют свои тошнотворные песни, от которых до жути болит голова. Они хотят сломать своего обладателя, как гнилую деревянную игрушку. Чудовища хотят забрать все без остатка, даже цвета этого никчемного мира вокруг. Сделать мир черно-белым, как в детстве. У них острые когти и ядовитые зубы. Они до безобразия уродливы и каждый день мучают в кошмарах. Все на одно лицо. Это сводит с ума каждый раз, когда на город опускается ночь. Ночью они взяли за привычку просыпаться от дневного сна и ждать своего часа под кроватью, чтобы завладеть до безобразия черной душой эльфа. Демоны шепчут ему на ухо то, что он так страстно желает услышать: «Ты свободен!». Искушая его, они забираются под кожу, проникают в кровь и все начинается сначала. Как же больно! И до жути страшно. Фенрис придерживает голову, чтобы та перестала казаться такой тяжелой, поджимает губы, чтобы не закричать от переполняющего чувства вины. Ему нужна помощь, ему нужен Хоук. Гаррет нужен сейчас больше, чем когда-либо. Без него он окончательно свихнется. Если он не у Андерса, то тогда он умер. Окончательно и навсегда. В душе эльфа, на самом деле — уже будет неважно. Важно будет лишь то, что его больше нет и никогда не будет. Бешеный пес хромает по Клоаке, забыв про все на свете и читает почти что вслух песнь «Молящиеся за отчаявших», которую он выучил в одну из бессонных ночей и совершенно не задумывался, что будет читать ее в таких обстоятельствах. «Хотя остальные могут забыть Тебя,  Твое имя запечатлено в каждом моем шаге. Я не забуду Тебя, даже если забуду себя» Он заходит в лечебницу, которая сегодня на удивление многолюдна. Два человека (что уже для этого захолустья слишком много) оборачиваются на слабый шорох около дверей. Ошеломленный Фенрис и наблюдал, как Хоук лежит на этом столе в месте, в котором его не должно быть. Неужели это случилось? Неужели и правда? Эльф подходит ближе, его руки дрожат, а ноги походят на вату. Стоять все труднее. В груди сперло дыхание, голова отказывалась верить. Создатель, прошу, скажи, что он просто без сознания! — Что… — Трудно сдерживать слезы. Демонам нужна пища. — Что случилось? — Наконец спрашивает Фенрис и поднимает взгляд на Варрика. Тот отводит глаза и молчит. Он смотрит на Андерса и в нем кипит ненависть, боль, гнев. У демонов появился воздух для дыхания. — Я повторяю, — сделав рваный вдох произносит он и в голосе слышится, что у него нет желания услышать что-то, отличающееся от объяснений, — что произошло? –Фенрис обращает свой гнев на мага, который как-то странно отводит глаза. Прямо как Варрик. Эльф тянется за мечом. Желание разрубить эту сволочь растет с каждой секундой. Это становится потребностью. — Фенрис, остановись! — Наконец раздается от Варрика и эльф стоит, как вкопанный. Как по команде, его руки опустились. Эльф падает на колени, в глазах все также стоят слезы. Может, хоть кто-нибудь сжалится над ним и расскажет, что, в конце концов, произошло? Во имя Андрасте! Во имя всех эльфийских богов, в которых он никогда не верил, пусть Гаррет Хоук очнется! Фенрис склоняет гордую голову в огромную теплую ладонь. Руки не поднимаются. Слова не хотят произноситься. Уши закладывает. Из глаз льются слезы, воздуха не хватает. Страх перерастает в ужас, какого он никогда не испытывал. Скулит, так жалостливо и по-собачьи преданно. Скулит так, будто потерял единственного друга, последнего члена своей семьи в жестокой битве за свободу. Эльф проглатывает свою гордость, потому что она уже не нужна. Воин поднимает склоненную перед палачом голову на мага, стоящего напротив в полной растерянности. Он ждет хоть чего-нибудь, хоть каких-нибудь слов, даже лжи о том, что он очнется. Фенрис опустил взгляд на лицо Гаррета. Как будто спит. Эльф встал и склонил голову, чтобы лбом коснуться чужого и почувствовать то тепло, которого ему не хватало. Губами он шепчет «прости», но внутри сжирает его ненависть с отвращением к самому себе. Андерс стоял и молчал. Он сам не знал, выберется ли Гаррет. И тоже не хотел увидеть отрицательный исход. Он переводил взгляд от эльфа к Варрику с виду какого-то удивленному, но весьма спокойному, будто бы знал, что этот треклятый эльф явится, как пить дать. Маг не хотел отдавать своего друга в руки этого сумасшедшего, но не мог быть преградой между ними. Все знали, как Хоук сильно любил Фенриса, но никто не знал чувств Фенриса к Хоуку. Он ни с кем не говорил об этом, а если и спрашивали, то тот довольно ловко уходил от вопроса. Но вот Гаррет постоянно говорил о воине. Волновался и тогда, охваченный горем от потери матери, не стал приставать к эльфу, потому что боялся потерять его. Но в итоге потерял себя. Фенрис же был замкнут в себе, и абсолютно все понимали почему. Никто не пытался упрекнуть этих двоих в том, что в их отношениях что-то не так. Все прекрасно понимали, что это ни к чему не приведет, только лишь озлобит. — Фенрис, я… — Андрес посмотрел на Варрика. Гном знал, что маг собирается сказать и покачал головой в разные стороны. — Я обещаю, что он выберется, — осторожно произнес Андерс, — просто дай ему время, — а дальше тяжелый вздох и все как будто в тумане. Эльф будто не слышит. Он чувствует, как течет чужая кровь по венам, тихое, совсем слабое дыхание, биение сердца. Будто слышит его голос наяву, эти неразумные шутки, его смех. Ему хочется выть, как волк на луну, разодрать себе глотку и забыться страшным воем, чтобы довести небеса до дрожи. Фенрис поднял голову, наконец услышав слова мага. Его большие мокрые глаза смотрели не на самого Андерса, а куда-то в душу, пытаясь понять смысл этих слов, узнать, откуда они исходят. Эльф сейчас был похож на огромную собаку, пытавшуюся защитить своего последнего щенка. Было видно даже, как дрожат его руки и отчего его глаза блестят, как два путеводных огня посреди темной, туманной ночи. Воин наконец выпрямился, отвернул голову и отступил. Отступил, как очередной побежденный работорговец, стоявший на пути к свободе. И уже приготовился к смерти через декапитацию. Он знает, что его накажут, знал, что так должно быть. Ведь он — ничто. Лишь жалкая пародия на что-то достойное. Данариус не смог привязать к себе воина даже цепями. Тот все же вырвался. Не без крови на руках, но все-таки выбрался. Но красная лента на левом запястье и фамильный знак Амеллов не ощущались, как цепи. Наоборот — в них было легко запутаться и так же просто распутаться. Это были не те железные цепи, которые можно было разорвать, только вырвав сердце магистра. Шелковый платок являлся знаком, что он в любое время может вернуться в имение Хоуков и, обняв Большого Гаррета, просидеть так несколько часов, пока не станет лучше или не надоест. — Если он не выкарабкается, я убью тебя самолично, — говорит эльф и отходит к стенке, присев на скамейку в ожидании. Фенрис пристально наблюдает за Андерсом. — Я вас оставлю, — Варрик усмехается и махает рукой, уходя к дверям. Андрес хотел было возразить, чтобы он не оставлял его с этим сумасшедшим, но не стал. Сейчас эльф не будет доставлять никаких проблем.

***

— Как он? — Спрашивает Варрик, зашедший в имение мимоходом. — Пока еще не очнулся, — произнес Фенрис приглушенно. Страх все еще сидел жабой в горле. Душил. — Сообщишь, если что-нибудь изменится, — гном уже поворачивается, чтобы уйти, — и крепись, — он поднимает взгляд, полный сочувствия и исчезает за дверью. Фенрис лишь обессиленно кивает вслед и проходит обратно в гостиную. Он усмиряет взглядом Бодана, собиравшегося предложить эльфу отдых, но тот сразу отпрянул, увидев чужой настрой, даже, скорее, почувствовав. Воин просматривает новые письма, пытаясь найти какое-нибудь стоящее, но все они либо со словами благодарности с наградой в размере нескольких золотых, либо с мольбами о помощи в поисках очередного пропавшего. Ему даже написал тот мальчишка, которого Хоук решил отправить к долийскому клану, хотя Фенрис пытался отговорить от этого и отправить его в Круг, но маг слишком добр к своим собратьям и эльф почему-то понимал его. Даже сказал, что ему знакомо такое. На губах впервые за три дня заиграла легкая улыбка. Воин поднимается по ступенькам, снова чувствуя жаркие поцелуи и слова трехлетней давности. После убийства работорговца у них еще не было времени, чтобы обсудить то… происшествие после которого эльф убежал с позором поджав хвост, как трус. Может, поговори они сразу, этого бы не случилось. Он опирается на перила и снова вспоминает, как горячие губы ласкали его шею. Языками светло-голубого цвета вспыхивали его лириумные татуировки, начиная отдавать сильной болью в конечностях. Безумно больно, больно до дрожи в коленях и приятно до ужаса. Тогда он не знал, на чем сосредоточиться, чему следует уделить внимания. С одной стороны, Хоук звал за собой в пропасть блаженства и наслаждения, с другой же — боль, постоянно напоминающая ему о магистре и рабстве. Он зациклился на мысли о свободе. Настолько сильно, что чуть не потерял человека, всегда готового прийти на помощь. Чуть не потерял Хоука. Фенрис ступает медленно, боясь спугнуть чужой покой, и присаживается на край кровати, где лежал Хоук. В те дни, пока он просто дышал, и мирно сопел, будто бы отсыпаясь за все те бессонные ночи, проведенные в пути и бесконечных боях, эльф не отходил от него не на шаг и ухаживал за ним: протирал лицо, руки, торс мокрыми тряпками, мазал синяки и незажившие раны мазями, которые так любезно приносил Андерс, брил, чтобы мужчина окончательно не зарос, и даже читал ему книги, надеясь, что он услышит и проснется. Но безуспешно. Надежда угасала с каждым часом, с каждой минутой и каждым вздохом. Эти дни казались бесконечно мучительными. Фенрис постоянно винил себя, наблюдая за медленным увяданием любимого. Эльф наконец снимает свой доспех, складывает все на стул, стоящий рядом с кроватью, перевязывает шелковую ленту на свободное запястье и кутается в огромную красную рубашку, которую надевал перед сном, потому что она пахла Хоуком. Казалось, что еще один день и рассудок покинет его, и воин станет видеть в каждом силуэте улыбку Гаррета, слышать его хриплый голос, который вновь твердит о том, что с ним все в порядке. — Прости меня, прошу, — эльф прикрывает глаза и прикладывает губы ко лбу, — если ты слышишь меня, прошу, очнись, — шепот продолжается и льется из уст, как мольба о помощи, — я не могу без тебя жить, — наконец эльф аккуратно ложится рядом и прижимается спиной к чужому телу, пытаясь почувствовать его тепло. Он поджимает ноги к груди и пялится в камин, который кажется ему бесконечно большим, как и следующая бессонная ночь, когда не можешь сомкнуть и глаза, боясь, что ему станет хуже. Эльф наблюдает за слабым пламенем и вслушивается в чешуйчатое потрескивание дров. Золотые глаза углей смотрят прямо в душу и выжигают его насквозь. Языки пламени играются в полумраке, как кружат мотыльки над ночными бутонами цветов. Однажды от очередных гостей он услышал одним ухом то, что в камине сгорает все: печали, тревоги и страх, даже счастье и радость, даже ложь и ненависть. Еще слышал, что в огне камина зарождается пожар сердец, пляска любви, бесконечно болезненная и блаженная, что нельзя и взгляда оторвать. Но после того, как дрова превращаются в угли, все проходит и остаются только тлеющие остатки того, что когда-то было чувствами. Ему больно от мысли, что однажды огонь, соединяющий их, может когда-нибудь погаснуть, оставив после себя выжженную пустыню чувств и воспоминаний. Фенрис сжимается комочком от таких мыслей, переполняющих голову и тихо скулит, как брошенный пес, потерявший всю свою безумную гордость и былую прыть. Уже даже не греет его имя на губах. Эльф переворачивается на другую сторону и пристает на локте, чтобы было удобнее наблюдать за вздымающейся грудью. Он проводит рукой по чужим волосам и пальцами играет с длинными прядками, прислушивается к чужому дыханию ценой задержки своего. Ему было чертовски необходимо видеть и слышать Хоука, хотя бы спящего, хотя бы без сознания. Нужно было знать, что у него все еще есть шанс, что Гаррет все еще дышит и тогда сердце вновь наполнялось такой уже ставшей жизненно необходимой надеждой. Медленными движениями он провел тыльной стороной ладони по скуле, а потом оставляет легкий поцелуй. Фенрис укладывает свою голову в ладонь и просто смотрит на бессознательное тело своими огромными зелеными глазами, полными тоски, одиночества и бесконечно огромными черными пятнами.

***

— Ты до сих пор носишь эту ленту? Это очень мило, знаешь. — С хриплой усмешкой говорит Хоук, будто наяву. Эльф даже чувствует поцелуй в щеку и открывает глаза с ощущением, что это очередной сон. — Хоук? — Уже бодрее произносит Фенрис и пытается поверить своим глазам. Перед ним лежал Хоук, с таким же по-детски радостным выражением лица, как и всегда. Но сейчас оно не было усталым, а наоборот, бесконечно счастливым. — Это не сон? — Нет, а что? — Хоук с искренним удивлением посмотрел на воина. — О, Создатель, это и правда ты, — Фенрис широко улыбнулся и обнял мага своими тоненькими ручонками, пытаясь обхватить как можно больше. Дальше он даже поцеловал того прямо в губы, — ты не представляешь, как я боялся, что ты умрешь, — казалось, еще чуть-чуть и тот разрыдается, как маленький ребенок. Хоук молча обнял его, наконец поняв, о чем идет речь и прижал к себе. — Я тоже скучал, Фенрис, — мужчина мягко целует эльфа в макушку. — Я люблю тебя, — зарываясь носом в оголенную грудь мага, произносит на выдохе. — Прости меня, — он поддается рукам Гаррета и прижимается к нему, находя в этих объятиях успокоение. Бешеный пес становится ручным щенком, доказавшим свою преданность. Мужчина промолчал. Сердце скажет за него. Он знал, что эльф его слышит и что оно говорит. Ведь оно в его руках.