Emerald

      Сначала есть только оглушающая тишина. Затем приходит не звук, а скорее ощущение: словно кто-то ударил в громадный гонг, и вибрации от его звона проходят сквозь тело. Затем приходит и сам звон.       Шото пытается проморгаться и вернуть себе ощущение собственного тела. Конечности кажутся одновременно ватными и весящими по тонне, и скоординировать их движения удаётся не сразу. Голова сильно гудит, но в целом состояние терпимо, по крайней мере, он в сознании и на своих двоих.       Сквозь звон в ушах постепенно пробивается нарастающий шум, похожий на движение огромной волны, и на секунду Шото кажется, что его должно поглотить чем-то массивным и всеобъемлющим, но он не поддаётся этому чувству, сосредоточенно выискивая глазами признаки жизни вокруг. Вся арена затуманена клубами бетонной пыли — людей не видно ни здесь, ни на трибунах. Но вот, дымка расступается, и сквозь оседающее грязно-белое полотно Шото наконец замечает его — своего противника. Изуку Мидорию. Тот стоит на противоположном конце поля далеко за пределами арены, буквально вдавленный в стену; его спортивная форма изодрана, ноги, руки и в особенности пальцы на руках багрово-красные, неестественно искривленные. Какое-то мгновение его покачивающаяся фигура продолжает стоять там, и Шото не понимает, как кто-то, получивший столько повреждений, может в принципе продолжать удерживаться на, чёрт возьми, сломанных ногах, но затем тело Мидории обмякает, накреняется и… валится на землю.       Буквально секунду назад Шото машинально просчитывал, удержался ли он сам в пределах очерченной зоны, есть ли вероятность того, что ему придётся продолжить бой, есть ли у него силы продолжать бой, но Мидория Изуку падает, и его падение подводит черту под несомненно не простой, но безоговорочной победой Тодороки Шото.       Тогда почему же, делая глубокий вдох, чувствуя, как перегретый воздух, садня горло, наполняет легкие, а левая рука продолжает слегка покалывать после непривычного применения пламени, Шото кажется, будто Мидория, лежащий без сознания, переломанный, избитый, выброшенный за пределы арены, выиграл какой-то собственный бой?       Шум толпы сливается в единый гул, на фоне которого Шото даже не различает неистовые вопли Презент Мика. Словно пребывая разумом где-то вне границ собственного тела, он сходит с арены, слабо покачав головой спешащим к нему медикам.       Отметив краем зрения, как на другом краю поля точно такая же группа медработников во главе с Исцеляющей Девочкой уводят на носилках тело Мидории, Шото отворачивается, несильно сжимая-разжимая дрожащую руку — легкий тремор от недавнего переусердствования причудой, ничего необычного, — и слабый укол посещает его грудь, странно задерживаясь в самом ее центре. Неприятный зуд жужжит в легких, и Шото делает короткий резкий выдох, пытаясь избавиться от осевшей внутри пыли. Его поступь ровная и размеренная, и по мере того, как он удаляется от неистовствующего овациями стадиона, темнота коридора поглощает его зрение, но все равно он сейчас ничего не видит перед собой за картиной отпечатавшегося на сетчатке лица со сверкающими зелёными глазами.       Они были такими яркими, решительными, бросающими вызов и…       — Шото!       Шото отрывает от мыслей ненавистный голос, но, в отличие от привычного, отвращения он не испытывает, в общем-то, ничего не испытывает. Это странное умиротворяющее ощущение, хотя Шото и понимает гранью сознания, что, должно быть, слишком ошарашен самым яростным и одновременно впечатляющим боем в своей жизни и сейчас испытывает на себе эффект пресыщенности, оттуда и эмоциональное отупение, но ему все равно. Он просто удовлетворён своим внутренним состоянием. Это похоже на штиль после бури.       Големоподобная фигура Старателя перегораживает коридор, и волей-неволей Шото приходится удостоить чертового старика вниманием, хотя большую часть его речи он уже успел пропустить мимо ушей.       — …теперь, когда ты наконец отбросил своё детское бунтарство, в скором времени ты сможешь превзойти меня! После выпуска работай со мной, и я приведу тебя к первенству!       — Я ничего не отбрасывал, — равнодушно обрывает поток невдохновляющей речи Шото. Старатель выглядит так, словно прикусил язык. — Так легко ничего не может измениться. Просто… — Шото смотрит на свою раскрытую ладонь. Та больше не дрожит и не ощущается ни слишком тяжёлой, ни слишком лёгкой. Это просто его рука. Просто его тело. — В тот момент… — Просто его сила. — …всего на миг… я совсем позабыл о тебе. — Он слегка сжимает кулак и опускает руку. — Было ли это хорошо, плохо или как-то ещё… — Шото слегка качает головой и ровным спокойным шагом проходит мимо родителя, оставляя его давящую ауру и растерянный взгляд гораздо дальше, чем просто за своей спиной. — …это то, что мне нужно обдумать.       Это не единственное, что Шото требуется обдумать, но он не обязан этого озвучивать. Он движется вперёд, позволяя своим мыслям просто двигаться вместе с ним.       «Этот парень… Изуку Мидория… Он…— Шото не может определиться с нужным словом. Безрассудный. Сильный. Удивительный. — …интересный.»       Странно, Шото совсем не помнит ни единого выкрика из толпы или от ведущего. Только крик Мидории продолжает звучать в голове снова и снова.       «Это твоя сила, Тодороки!»       Сухой зуд в лёгких усиливается, и из горла вырывается скребущий отрывистый кашель.       Шото старается сделать несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы прочистить легкие, однако, распирающее скребущее чувство почему-то не уходит. Но, опять же, у Тодороки нет времени об этом думать, так же как нет надобности посещать кабинет Исцеляющей Девочки — сейчас все силы медиков должны сосредоточиться на Мидории.       Новый укол дергает где-то под ребрами слева.       Шото чувствует себя… странно.       Он продолжает идти по коридору, и если прежде буравящий взгляд отца прожигал ему спину, то сейчас он чувствует жжение внутри себя, и на фоне этого всё, что его дерьмовый старик собирается предъявить ему после, не имеет никакого значения.       Шото мог бы списать свои ощущения на недавнее использование огня — той части себя, владеть которой в новинку, но почему же тогда горит в груди? Тодороки невольно хмыкает, отмечая про себя непривычный поворот мыслей: прежде он никогда не рассматривал бы огонь частью себя.       Как глубоко в него успели запасть слова этого парня?       Он доходит до поворота и слышит где-то в отдалении взрослые голоса — должно быть, организаторы мероприятия обсуждают прошедший бой.       — Но ты видел этого парня? Мидорию? Вау, он просто чокнутый!       Шото снова вспоминает безумный огонь в глазах Мидории, и уголок его губ сам собой приподнимается. Чокнутый, да?       — Да уж, этот парень действительно смог задать жару! Хотя, конечно, тот второй, Тодороки Шото, не отставал. Черт, они взорвали всю арену! А ведь они еще дети, прикинь, что будет через пару лет после их выпуска?       — Черт, да. Тодороки Шото ведь сын Старателя? А тот второй? Заметил, его причуда очень похожа на причуду Всемогущего.       — Причуды может и похожи, но у этого парня явно побольше сумасбродства в голове. Он ведь провоцировал Тодороки. Чем он только думал? Повезло, что жив остался.       Шото делает новый поворот, и голоса из коридора перестают достигать его ушей. Так вот что люди видели в действиях Мидории со стороны? Провокацию, сумасбродство. Поначалу так же мог сказать и сам Шото. Но затем он увидел намного больше. Искренность, азарт, дух самопожертвования, а ещё… Там было что-то ещё…       — …ты видел? Он улыбался! — доносится особенно громко из-за поворота.       И Шото словно пронзает.       Образ Мидории ярко зажигается перед глазами: его улыбка, блеск его глаз, весь он — смелый, сверкающий, великолепный и такой, такой, такой…       …красивый?       Внезапный приступ острого кашля сгибает Шото пополам. Сильная боль пронзает его грудную клетку, когда он пытается урвать хотя бы полвдоха, чтобы перестать задыхаться в ужасающем спазме, выворачивающим внутренности наизнанку.       Черт, у него что, повреждены легкие?!       Шото продолжает кашлять, нечто словно перекрывает ему трахею, и он изо всех сил старается избавиться от инородного тела. Резь разрывает мягкие ткани горла, но, наконец, с последним хрипящим кашлем ком исчезает, спазмы начинают отступать, и сквозь мокрые от слёз ресницы Шото видит на своей подставленной ладони кровь, а затем…       Среди кровавых пятен на кафеле пола плывущим зрением он различает зелёное пятно.       Приступ кашля стихает, и, жадно отдышавшись, Шото смотрит на предмет в окружении алых капель.       Он наклоняется, чтобы подобрать его, игнорируя головокружение, но то сразу усиливается, делая его колени слабыми, вынуждая прислониться к стене. Шото ещё какое-то время просто стоит так, прикрыв веки, дыша спокойно и глубоко — прежнее саднящее чувство в легких не ушло полностью, но сейчас оно не вызывает паники. Шото поражённо распахивает глаза, когда, сосредоточившись на тактильных ощущениях, наконец осознает, что же зажато в его мокром от слюны и крови кулаке. Лепестки. Шото приближает руку к себе, чтобы получше их рассмотреть. Это не листья какого-то растения, как ему подумалось в первую секунду, нет, это рассыпавшийся на части новорожденный бутон цветка, который Шото легко узнает — такие же растут в их саду, посаженные ещё его матерью. Гладиолусы. Сейчас за ними ухаживает сестра. Шото с интересом изучает упругие лепестки, на секунду позабыв о том, что те появились посреди коридора в лужице крови буквально из его горла — настолько он поражен их цветом. Разве гладиолусы бывают такого цвета?       Изумрудно-зеленый, насыщенный глубокий оттенок, который мог сравниться разве что с цветом…       Ох.       Шото едва не оседает по стене на пол.       Этот цвет.       Ему снова становится труднее дышать.       Глаза Мидории.       Шото никогда не думал, что его затронет болезнь ханахаки.

***

      Бакуго врывается в комнату ожидания с присущим ему изяществом: с ноги пиная дверь и громогласно заявляя о себе с порога.       — Ха?! Почему ты здесь?.. Аргх, это комната номер два!       Шото не слишком беспокоит его появление. Он возвращает взгляд на цветок в своей руке, кажется, взбешивая этим Катсуки пуще прежнего.       — Ну да, спутал комнаты… Но что за игнор своего противника?!       Шото медленно вертит бутон в руке, бережно держа его за короткий стебелёк у основания. Блики света красиво отражаются от сатиновой поверхности зелёных лепестков.       Взрыв гремит у самого лица немногим громче следующей за ним гневной тирады:       — Я с тобой общаюсь, двумордый! Какого хера ты здесь делаешь, гербарий разводишь?!       — Вы с Мидорией ведь друзья детства? — спрашивает Шото, всё ещё наполовину в своих мыслях. Кажется, любые его слова сегодня обладают эффектом сбивать с оппонентов спесь — Бакуго поражённо застывает, скривив лицо в дикой смеси охреневания и неверия. — Он… всегда был таким? Вытаскивающим чужие проблемы и решающим их?       — Стоп. — Бакуго по-прежнему не меняет лица, но опускает дымящиеся ладони на стол и переводит взгляд с лица любующегося цветком Шото на сам цветок и обратно. — Что за хуйня? Какого хера тут происходит?       Шото совершенно не реагирует.       — Прекрати, блять, вести себя так, будто меня здесь нет! — ещё один взрыв почти разрывает барабанную перепонку, и Тодороки слегка морщится. Бакуго в ярости пинком переворачивает стол. — Ты оглох, половинчатый ублюдок?! Откуда здесь этот цветок?!       Бакуго с безумными глазами хватает его за грудки, но почти сразу же отпускает, отступая на шаг, словно столкнулся с чем-то, к чему не был готов. Шото лишь утирает засохшую каплю крови с уголка рта и с нежностью пропускает лепестки между пальцев, по-прежнему не сдвинувшись со своего места на стуле.       — Они красивые… — негромко произносит он больше для самого себя. Едва ли ему важно, разделяет ли Бакуго его мнение. Просто хочется это озвучить. — Как его глаза…       Бакуго ожидаемо брезгливо кривится и отступает ещё на шаг, теперь уже точно спасаясь от того, к чему жизнь его не готовила. Шото прекрасно понимает, что Бакуго обо всём догадался, но и это ему не важно — как и то, станет ли он держать язык за зубами. Так мало вещей сейчас имеет значение, кроме боли и одновременного тепла в груди.       — Тц, — раздражённо сквозь зубы цыкает Катсуки и, сунув руки в карманы, поворачивается к выходу, небрежной походкой шагая к двери, напоследок бросая: — Тебе лучше выложиться на полную в нашем бою, половинчатый, потому что я чертовски не намерен делать тебе поблажки из-за того, что ты втюрился в сраного ботаника!       С этими словами он уходит, показательно хлопнув дверью.       Шото не испытывает страха.       Он знает, что болезнь ханахаки смертельна, но вовсе не намерен от неё умирать. Как и не намерен делать операцию, которая заставит его забыть о причине того, почему в его легких расцветают изумрудные гладиолусы.       Гладиолусы…       Шото беззвучно хмыкает — он знаком с языком цветов.       Мужество и храбрость. Пронзительная, внезапная любовь. Красота. Признательность и восхищение. Новое начало.       В этом цветке столько смысла, и каждый бьёт точно в цель.       Нет, Шото не может уничтожить всё это после того, как Мидория буквально пробил себе дорогу в его обледенелое сердце. Он поставил на кон не только свою победу в турнире, но и здоровье, и практически жизнь.       Изуку Мидория дал ему так много — даже больше, чем он, наверное, сам мог представить. Он отдал все силы для того, чтобы стереть с души Шото печать самонеприятия — гораздо более глубокое клеймо, чем то, что оставлено шрамом на его лице, — и меньшее, что Тодороки может сделать, это отдать ему в ответ себя. Всего. Без остатка.       Так он и сделает, а потому нет причин бояться.       Шото мягко сжимает зелёный бутон в колыбели ладоней и улыбается самыми уголками губ.       Он влюбился в Изуку Мидорию. И сделает всё для того, чтобы Изуку Мидория полюбил его в ответ.