Свет и Тень

      Покидая квартиру Крысолова, Рыска пыталась было прибраться, потому что при взгляде на постель сразу было понятно, что за действо совсем недавно в ней происходило, и, разумеется, девушка умирала от стыда, но Альк остановил её.  — Тебе что, делать нечего? Мы же скоро сюда вернёмся. Тогда и приберёшь… если тебе будет до этого, конечно, — сказал он с ухмылкой.  — А если экономка придёт? — краснея, возразила Рыска.  — Вот и хорошо: тогда она и приберёт. — Его, с детства привыкшего к расторопной прислуге, быстро и незаметно исполняющей любое желание господ, уборка и подобная ерунда вообще мало интересовали.  — А если учитель вдруг вернётся? — ужаснулась девушка.  — Не должен. Но если «вдруг», то он же не дурак, всё поймёт… Пошли уже! — велел он ей тогда. Теперь же, оказавшись там снова, Альк удивился было наступившему порядку, но быстро всё понял, увидев аккуратно застеленную кровать и догорающие угли в камине: что ж, довольно долго они отсутствовали. Рыску Альк со вздохом сгрузил на кровать, снял с неё шубу и сапоги, укрыл одеялом. Жар топтался рядом, словно чуя: сам он уже не тот в их коалиции. Теперь Альк для Рыски намного ближе и главнее, — как муж. Покачав головой, саврянин отвернулся от спящей девушки и протянул руки за мечами, которые Жар продолжал держать перед собой, так и не решаясь никуда положить.  — И ведь сколько я раз говорил, что ей пить нельзя! — вздохнув, проговорил Жар, лишь бы что-нибудь сказать и хоть немного поддержать крайне раздосадованного Алька. — Раньше она хоть слушалась, а как родила — всё, взрослая стала… Саврянин вздрогнул и выронил свои клинки, чего раньше с ним никогда не случалось.  — Кого родила? — не своим голосом спросил он и в упор уставился на Жара.  — Мальчика… — глупо ответил тот, на полпути поняв, что Альк ничего об этом так и не знал. Саврянин на пару щепок замер на месте, словно аршин проглотил, переводя изумленный взгляд с Жара на бесчувственную Рыску. Но так ни слова и не сказав, развернулся и выскочил вон из квартиры. …Далеко Альк не ушёл: просто присел на заснеженную скамейку, привалившись к стене дома. На душе было паршиво как никогда раньше. А ведь он вчера обо всём догадался! Просто не придал значения: радость от встречи вышла на первый план, заслонив собой всё остальное. Едва увидев Рыску, он тут же отметил, как она изменилась даже на лицо: стала милее, мягче, нежнее. А когда она оказалась обнажённой в его руках, Альк сразу обнаружил и изменения фигуры: груди у Рыски стали полнее и круглее, бёдра раздались, а талия за счёт этого всего казалась теперь ещё тоньше и стройнее. Если б раньше у него была возможность сравнить одну и ту же женщину до и после родов, Альк сразу бы всё понял, но таких долгих отношений у него раньше не случалось, и он списал все изменения на то, что девушка просто повзрослела. Да и не долго он ломал над этим голову, тут же и обо всём и забыл: слишком счастлив был её видеть и ею обладать. Ну, а теперь просто сидел, словно к месту приросший, и не мог поверить… И поражало его не само известие, а то, каким образом он об этом узнал. В том, что Рыска забеременела, если разобраться, не было ничего особенного или странного: после недели регулярных занятий любовью странным было бы скорее, если бы этого с молодой здоровой девушкой не произошло. Да и то, что не сказала ему сразу, не удивляло: слишком мало времени прошло, она скорее всего, и сама этого не знала, тем более, что была так молода, неопытна, могла просто не сообразить или не подумать о таком. Но вот… почему она не сказала вчера? Или хотя бы сегодня утром? Ну хорошо, хотя бы в кормильне, когда уже напилась? Почему он вообще узнал это не от неё?! Вопрос, его ли это сын, у Алька даже не возник: зная Рыску, вряд ли она могла после той сумасшедшей недели просто взять и всё забыть, отдавшись другому. Ну вот просто не могла она выбросить из головы те дни и ночи, раз уж он сам этого не мог! А значит, и ребёнок — его. Вот только что теперь с этим делать? Честное слово, расскажи она ему обо всём сегодня, и завтра же утром, не смотря ни на какое сопротивление, он забрал бы Рыску с собой вместе с ребёнком. А жена… Да развёлся бы он с ней — и всё! Чего тут думать-то? А вот теперь неизвестно, правильно ли это было бы или нет… Раз не сказала, значит не доверяет, не любит, не хочет быть с ним вместе, а тогда пусть всё так и остаётся. *** Смеркалось. Скрипнула входная дверь, послышались шаги, а затем Жар опустился на холодную скамейку рядом с Альком. Саврянин лениво повернул голову.  — Простудишься, — тусклым и безразличным голосом предостерёг он.  — Ты тоже, — так же бесцветно уронил Жар в ответ.  — Ну и ладно. Помолчали. Злился ли Альк на Жара? Пожалуй, нет. Тайна была не его, он не мог сообщить ему летом; всё правильно. Он настоящий Рыскин друг, почти что брат… Он и сейчас бы промолчал — случайно, видимо, вырвалось… Да всё равно уже! Раз он, Альк Хаскиль, в глазах любимой женщины выглядит недостойным знать о сыне, всё остальное не имеет значения.  — Как пацана-то хоть зовут? — спросил Альк со вздохом. Жар немного помолчал, словно бы изучающе разглядывая белокосого, а потом решил, что скрывать всё равно уже нечего.  — А сам как думаешь? — вопросом ответил он.  — Что, в честь меня назвала? — несколько оживился саврянин.  — Ну, а то ж…  — Сильно переживала? Жар цокнул.  — Ну и вопросы ты задаёшь! — помолчал и добавил глухо, понизив голос: — Почитай, год ревела, как по покойному… Я сам не видел, тётка Рыскина рассказывала. Альк вздохнул и посмотрел на друга, в поздних сумерках показавшись тому постаревшим лет на двадцать.  — Похож на меня паренёк-то? У Жара сердце уже разрывалось от безнадёжности в голосе Алька. Но и не отвечать теперь он тоже не мог: начал — так рассказывай до конца!  — Одно лицо, с рождения. А сейчас еще и косы отросли… — Жар тепло улыбнулся. — Я его пару месяцев назад видел. Бойкий такой, как волчок: везде и сразу. Но хороший, ласковый. Рыску обожает…  — С кем он сейчас? — Альк тоже едва заметно улыбнулся, но вечерняя мгла успешно скрыла это от Жара.  — С тёткой… Она Рыске не родная, но хорошая. Мальчик её бабушкой называет… Это не в столице. Альк закрыл руками лицо, посидел так пару щепок.  — Ну почему она не сказала? — спросил он, словно у самого себя.  — А почему ты её не удержал? Почему не вернул назад, когда ушла? — Это были резонные вопросы. Но саврянин промолчал. Признаться, что пытался найти и не смог, что долго ждал у столичных ворот, вымок под дождём до нитки, заболел и чуть не сдох? На такое он был не способен: уж лучше оставаться подлецом или правда сдохнуть. Да и вообще… не о чем тут больше разговаривать.  — Жар, у тебя есть корова? — резко сменил он тему.  — Ну… Да, — пожал плечами Жар, не понимая пока, при чём здесь это.  — Сколько стоит?  — Я за два злата брал… а что?  — Продай мне, — просто сказал белокосый.  — Зачем?  — Мне пора ехать.  — Сейчас? — удивился Жар. — Но… а как же Рыска?  — Ничего, — как можно безразличнее ответил саврянин, — жила же она без меня как-то раньше и будет жить дальше. — Альк поднялся со скамейки. — Так продашь или нет? Жар вздохнул.  — Если я скажу «нет», это что-то изменит? Ты останешься?  — Не изменит. — спокойно произнёс белокосый. — Твоё право помочь мне сейчас или не помочь. Не продашь — я другую найду.  — Ну, собственно, я так и думал… — вздохнул Жар.  — Ну, тогда, пошли, что ли? Пришлось со вздохом подниматься и выполнять просьбу, однако Жар до последнего надеялся, что Альк остынет и передумает. Но когда деньги были переданы, корова осёдлана, а белокосый всё продолжал молчать и спокойно собираться в путь, он взмолился:  — Альк, пожалуйста, не бросай её! Не злись, что молчала о ребёнке! Она столько пережила! Только Пристань её и спасла, да ещё сын. Не уезжай!  — Ты грамоте обучился? — словно не слыша и глядя мимо друга, спросил Альк.  — Да при чём здесь… Ну обучился! — со вздохом ответил Жар.  — Если с ней или с сыном что-то случится, найди меня по путничьей почте, — проговорил Альк бесстрастно, как раз закончив сборы в дорогу и остановившись рядом с новоприобретённой коровой в круге света от уличного фонаря. Мороз крепчал. С неба снова начинало сыпать, и снежинки, кружась, плавно приземлялись на одежду белокосого и устилали его предстоящий путь.  — Это как — по путничьей почте? — переспросил Жар,  — Письмо для меня в Пристань отдай и укажи, в каком городе меня искать. — Альк накинул капюшон плаща, повернулся к корове.  — Это в вашей столице, о название которой язык сломать можно? — попытался пошутить Жар.  — Да, в Брбржисще. — всё так же бесстрастно подтвердил Альк.  — И… что?  — И я тогда приеду. — Альк вздохнул, постоял ещё, глядя в пустоту… А потом вскочил в седло и натянул поводья.  — Альк, ну пожалуйста, не уезжай! — Жар, понимая, что это бесполезно, заступил дорогу корове. — Вдруг с тобой случится что-то?! Темно ведь уже! И мороз… Как я ей скажу?  — А ты не говори, — повторил саврянин. И добавил: — Я у неё седло оставил — пусть себе возьмёт. Или продаст. А то будет хранить сто лет, я её знаю, — буднично добавил он.  — И как, по-твоему, я могу ей не сказать?  — Значит, скажи, — голос у Алька снова был всё таким же — безнадёжно-спокойным.  — Прошу тебя, останься! Ночь ведь на дворе! Альк вдруг мягко, по-дружески, очень тепло улыбнулся:  — Зачем ты тратишь слова? Я всё равно уеду, ты меня не удержишь. Жар вздохнул и отошёл с дороги.  — Я знаю, — уронил он. — Но ты… ещё вернёшься?  — Время покажет. А пока… береги их. — Альк пришпорил корову, тут же сорвавшуюся с места, и через пару щепок след его простыл. Даже перестук копыт стих слишком быстро: снежная шуба, которую надел Ринстан, поглощала любой звук. Жар долго смотрел в ночь, туда, где скрылся всадник и не мог понять, почему такие люди как Альк всегда вызывают настолько странные чувства, вроде непреодолимого желания следовать за ними или беспрекословно подчиняться? Почему они правы, даже если неправы? И почему любимее понятных, милых и домашних? Ну почему?..  — Эх, — горестно вздохнул он наконец. А потом протёр снегом глаза и пошёл обратно к Рыске. Когда она проснётся и поймёт, что любимый её всё же уехал, узнает истинную причину этого, будет море слёз и соплей. Его долг быть рядом.