Свет и Тень

      Приболотинский молец, присланный в веску сразу после ухода предыдущего и отслуживший здесь уже более пятнадцати лет, ни разу не видел, чтобы эта женщина так истово молилась. Ничто и никогда не загоняло её в молельню так надолго: уже почти сутки стояла она на коленях перед изваянием Хольги и как заведённая била земные поклоны. В позапрошлом году у неё умер муж: перебрав в праздник хмельного, утонул в колодце. А сын их погиб на войне давненько уж, лет пять назад. И хотя у бедолаги никого с тех пор не осталось, не стремилась она в святую обитель, — всё больше трудилась в своём огородике, могилки родителей да мужа на жальнике обихаживала, на народных сборищах молчала, а то и вовсе на них не ходила, а уж в молельне-то её годами не видели! Что привело её сюда сейчас, никто не знал, но было сие удивительно и для мольца, и для весчан, однако женищина, ни на кого не обращая внимания, с самого вчерашнего вечера ни на щепку не прекращала молиться. Раздумывая, стоит ли уже напомнить старухе, что молельня на ночь таки закрывается или, может быть, как и вчера, позволить ей остаться тут до утра, молец вышел на улицу, попутно открыв дверь одной из припозднившихся прихожанок — женщине лет сорока, пришедшей с тринадцатилетним сыном и одиннадцатилетней дочкой.  — Всего доброго, батюшка, — попрощалась было она, да задержалась в дверях, пропустив вперёд себя на улицу детей. — Прошу: помолитесь о грешной душе раба божининого Викия, помяните добрым словом, — добавила женщина, — а то что-то сниться мне часто стал, — призналась она с содроганием, — будто готовлю я обед в его доме, как часто в своё время бывало, а он вдруг заходит в кухню, да не через дверь, а прямо из печки, в саже весь и с рогами, как у коровы!  — Помилуй Хольга нас, грешных! — молец осенил в ответ знаком богини и себя, и прихожанку. — Помолюсь, конечно, помолюсь, — пообещал он, — но раз такое происходит, Вы творожников испеките да на жальник ему отнесите… А ещё лучше, поминки по нему соберите, — посоветовал он, — а то, похоже, некому его и помянуть-то стало, вот и беспокоит. Ведь некому?  — Ох, некому, батюшка, Ваша правда, некому… — вздохнула женщина. — Как умер, так все и разбежались. Никогошеньки не осталось. — она покачала головой. — Что родственники со сгоревшего хутора не унесли, то весчане по дворам в тот же год растащили… И никто из родни с тех пор в веске так и не появляется, словно вымерли… Её вон муж, — она понизила голос едва ли не до шёпота, кивая на молящуюся старуху, — братом ему приходился. Молец понимающе кивнул: приходилось ему не раз слышать о хуторчанине со сгоревшего хутора, хотя и не застал он в своё время ни самого жадноватого Сурка, ни его избалованных детей, ни надменую жену, ни молчаливую сухопарую женку — ведь только поздней осенью того злосчастного года, когда назревала, да так и не началась новая война с Саврией, окончив духовную учильню, попал молодой батюшка в Приболотье, где и осел на долгие годы.  — А поминки соберу, — согласилась тем временем весчанка, — аккурат на этой неделе, пока морозно. А то глядишь, уже весна скоро, корова отелится, хлопот будет невпроворот…  — Чего вам хлопот бояться с вашими-то помощниками? — улыбнулся прихожанке молец. — Парень, смотрю, весь в отца, скоро вырастет, невестку приведёт, да и дочка у Вас красавица. Счастливая Вы!  — Ох, и не говорите, — женщина с улыбкой поглядела на детей, затеявших во дворе молельни какую-то игру. — Счастливая… Даром, что вдова. Таких детей, как у меня, ни у кого нет. Смотрю вот иногда на сына — и кажется мне, что Цыка мой и не умирал. Да и дочка радует… Оба взрослые уже. Мне-то нечего божиню гневить: всё у нас хорошо… Её вон, — она снова понизила голос и кивнула на стоящую на коленях старуху, — намного жальче: в молодости и войну пережила, и от саврянского насилия пострадала — и дочь родила. Да всю жизнь ей люди простить этого не могли, будто виновата она в чём… А теперь и муж с сыном её покинули. Молец ещё посмотрел на старуху, размышляя, покачал головой.  — Дочка у неё, говорите, есть? А где же? — спросил он. Фесся вздохнула и улыбнулась, на миг словно бы помолодев — на те почти семнадцать лет, что не видела свою младшую подругу.  — Сбежала, — просто сказала она, — не захотела, видать, чтоб её всю жизнь за материнский грех корили, саврянским семенем называли, да и женкой сына хозяина быть, как ей обещали — не захотела.  — И куда ж сбежала?  — Ох, и не знаю… Но Цыка мой в тот же год её с белокосым видел. Видать, к ним, к саврянам, и подалась…  — Помилуй Хольга, да разве же так бывает? — удивился молец, — ей-то белокосых ненавидеть полагалось, прости божиня!  — Так и ненавидела раньше! Боялась как огня, во всех бедах винила, — кивая, подтвердила Фесся. — Но для чего бы муж мой собственный обманывать меня тогда стал? Как на духу говорю: вернулся Цыка с севера и про Рыску рассказал. — женщина помрачнела на миг, припомнив тогдашние, очень печальные события в своей жизни, но легонько махнула рукой, словно отгоняя их подальше, и продолжала: — Привет мне Рыска тогда передавала, здоровья желала… А к саврянину, как Цыка заметил, так и льнула, глаза от счастья сияли! Но сама-то я, конечно, всего этого не видела… …Молец и Фесся с детьми уже покинули молельню, а старуха, обернувшись, ещё долго смотрела им вслед, на закрывшуюся дверь. А потом снова подняла глаза к изваянию Хольги и страстно зашептала:  — Прости, о Лучезарная, мой грех! Не наказывай за это её! Сбереги мою дочь, где бы она ни была, защити её, сохрани! Накажи лучше меня, но помоги ей… Проводив прихожанку с детьми, молец ещё немного посмотрел на молящуюся старуху и всё же решил оставить её в молельне до утра, проникнувшись трагизмом её истории. *** Альк теперь точно знал, что ему делать: Рыска сама того не ведая, подсказала ему. Да и, наверное, нечто подобное имел в виду и Крысолов, их общий учитель. Даже ничего особенного, сложного или невыполнимого не пришлось придумывать. Всё было невероятно просто. И понятно. Раз Виттора так уж мечтала заполучить его, Алька, в своё полное распоряжение, следовало просто дать ей такую возможность, — вернее, заставить поверить, что даёшь. И теперь оставалось просто двигаться вперёд — пока не покажется в туманной дали проклятый остров. А уж если нарвутся они на врагов раньше — что ж, так даже лучше. Это только ускорит встречу с тсарицей-видуньей. Там, на этом острове, он сумеет убедить эту ненормальную в том, что его заинтересовало её предложение, и она никак не сможет вычислить его намерений без дара. А убить её… Нет ничего проще! Жалости к этой твари, пусть она и женщина, он не испытывает и близко. Оружие у него наверняка отберут, но он конечно раздобудет себе другое, да в конце концов, обойдется и голыми руками! Главное — подобраться к ней поближе, и уж он не оплошает. И уж конечно гибель тсарицы-видуньи с рук ему не спустят… но это уже не так важно. Альк рассказал о своих намерениях отцу, с трудом, но заручился его поддержкой, и теперь флот Савринтарского тсарствия, а так же союзники отчалят от северного побережья и пойдут следом, на этот же остров. Обезглавленное войско в этой битве не выстоит, он точно это знает, и потому самая главная его задача — это добраться до Витторы. И он доберётся. Неважно какой ценой. И ещё… нужно сделать всё быстро. Как можно быстрее, пока его супруга не нашла способ увязаться за ним: ведь он, разумеется, не поверил, что она просто будет сидеть на месте и ждать исхода. Вглядываясь в даль, Альк вдруг подумал о том, что допустил всё же одну ошибку… Крысолов сказал, что нужно торопиться на Пелигос — он так и поступил; взять с собой Жара — взял; убить Виттору — убьёт без сожаления. Вот только не расставаться с Рыской означало её верную смерть, и потому он ни при каких условиях не собирался брать её с собой, тем более, что в его планы по устранению тсарицы-видуньи это никак не вписывалось… Однако ошибка была не в этом. Ошибка была в том, что нужно было всё же сказать ей то, что он понял уже две недели назад, в сарайчике возле стога, где они вместе провели ночь. Уставшая, испереживавшаяся, испуганная, занятая совсем другими делами и мыслям, Рыска, как оказалось, не заметила одной вещи: не заметила того, что уже два месяца носила под сердцем ещё одного их ребёнка. Наверное, надо было ей сказать… Возможно, тогда она поберегла бы себя. Однако, узнав такое, она бы разревелась и стала умолять его или не уезжать, или взять её с собой. Он тоже не железный, и начни она тогда его упрашивать, он согласился бы — о, эта Сашиева сентиментальность, возрастающая с каждым прожитым годом либо происходящим в жизни печальным или трогательным событием!.. А о том, чем это должно было закончиться, понятно уже давно. И всё же надо было ей сказать… Сдвинув брови, белокосый поспешил укрыться в каюте от чужих взглядов. Как переживал он за свою супругу, знал только он… А сколько раз судьба давала возможность исправить всё, еще тогда, много лет назад. И ведь надо было просто жениться на ней: не слушать отца, а просто в тот же день отвести её в молельню и попросить благословения божини… Или позже, четыре года спустя, не уезжать от неё морозной ночью, узнав о сыне, а остаться до утра, дождаться, когда проснётся и поговорить… Или не слушать, то, что она говорила на своей свадьбе, а проявить силу, просто увезти её вместе с сыном. Да мало ли их было, таких возможностей? И любая из них привела бы к тому, что Рыска сейчас находилась бы не в шатре на продуваемом всеми ветрами побережье, а за надёжными стенами замка, а он будучи за неё спокоен, думал бы о деле, а не о том, как сильно переживает. А вот тосковал бы так же, как сейчас… Альк вздохнул, присел на узкую лежанку, облокотился о стену и закрыл глаза. Слишком велика была вероятность того, что эта тоска теперь не отпустит до самой его смерти. А то, что смерть эта гораздо ближе, чем он думал, отправляясь в на остров, белокосому теперь тоже было известно… но это совершенно ничего не меняло.