Штиль

Досада какая — ебучие стены тонкие, едва ветер выдерживают, и нечего говорить о сопротивляемости его кулаку. Санеми сверлит стенки эти взглядом, никак не выбрасывая из головы бешеный утренний разговор. Страшно чешутся кулаки, раздражает каждая мелочь, и так досадно, что он даже со злоебучей стенкой подраться не может. Завтра точно размажет кого по полу и скажет, что так и было. И вроде было, но он, сука, честно старался. Сердце режет раскаленным железом. Лампа освещала тускло, и пора б её потушить да спать, но мысли давят и давят, а его так бесит, что собственному состоянию не накостыляешь и нахер его не пошлёшь. Сидишь смирно на футоне, соглашаешься с этим пиздецом, а ещё запихиваешь ком обратно в глотку, подальше, до желудка, потому что ещё реветь не хватало. И так эмоций много. Точно ветрище. Метель. Буря. Он на мгновение закрывает веки и видит только своего повзрослевшего мелкого. Они уже нос к носу ростом, если пиздюк этот не выше, и в это попросту не верится. Глаза вроде те же, да ещё и на мокром месте, а взгляд — уже другой. Взрослый пацан стал. Не верится. Никак не верится. Санеми посмотрел на правую руку и подумал, что рад вмешательству бесячего Камадо. Хорошо, что его, а не брата, отметелил — Генье пиздюля, конечно, нужны, только не такие опрометчивые, как от старшего брата. Да. Опрометчивые. Костяшки на кулаках от злости на себя белеют, он уставляется снова в стену и бьёт, колотит, шпыняет анализом мысль: «Жрал демонов. Придурок, блять. Бестолочь. Идиот». Как старший брат Санеми проебался дважды. Он силой укладывает себя на футон, не укрывается даже, но все равно пялит бездумным взглядом в потолок, сверлит, материт весь гребанный свет и кладёт огромный хрен на то, что больше шанса поспать у него не будет. «Глаза закрой». Закрыл. И опять будто не закрывал — бестолочь его все смотрит и смотрит, просит прощения, а Санеми не слышит. Глядит только на лицо брата, ищет детские черты и находит бледные тонкие венки, испещряющие щеки. У маленького Геньи, совсем маленького, они были нездорово яркими. То-то он так легко краснеет. Санеми с этой мыслью подрывается и нахрен вылетает из своей комнаты. Что за придурок ему под ноги в этот момент попал — черт знает, ему все равно. — Комната Геньи Шинадзугавы. Где? Повезло парню. Знает. Не знал бы, без сознания лежал бы здесь в собственной слюне. Выдвижная дверь должна была прогреметь, как россыпь камней с крыши, но черта с два там: Санеми заходит и быстро, и бесшумно. А Генья, наивный придурок, не спит тоже, но и не слышит и не соображает, пока его остервенело не прижимают к футону. Санеми похож на бешеную псину. Генья молчит, смотрит таким же бешеным, только напуганным, как у загнанной шавки, взглядом, и громко дышит. Санеми вглядывется в его глаза, будто точно выколет их сейчас к чёртовой матери и на бусы повесит: он смотрит жадно, неотрывно, как ищейка впивает зубы в дичь, но молчит и ровно дышит. Не потому, что умеет. Буря тише. — Аники?.. — Заткнись. Вот он, младший братик. Вот его бестолочь, здесь, лежит прибитый его телом к футону, и  острота в груди методично млеет под слоем какого-то сладкого, сахарного и явно градусного бальзама. Рядом мелкий, под контролем. В груди становится горячо. Генья под ним все ещё тяжело и сбито дышит, он вообще завис, потерялся, хотя смотрит осмысленно и вопросительно. Санеми думает, что брату недоумение к лицу. — Лучше бы тебя среди охотников не было. Правда лучше — Санеми бы так не метался, думал себе, что мелочь девку какую нашёл, радуется жизни и работает, как обычный человек, но черта с два. Теперь он ему сам не даст. Нет. Руки заняты опорой [но он бы спокойно удержался и на одной], и Санеми склоняет голову, касаясь щеки младшего кончиком носа — Генья очень тёплый. Может, от этих самых венок — Санеми чувствует, как они пульсируют под тонкой кожей. Или ему кажется. А еще чувствует, как бока заныли — в кожу через ткань впиваются ногти, руки младшего так сдаливают, что точно оставят отметины — с испугу, что ли. И ладно… Генья молчит. Пускай молчит. Санеми опускается, всем телом младшего придавливая, потому что усталый, измученный: эмоции утомляют, подобно чужой технике, когда едешь, едешь на злобе, ярости, страхе, неважно, и чуть они дают слабину — ниц падаешь и ничего больше не чувствуешь. Только спокойствие и абсолютное равнодушие к тому, что что-то может идти неправильно. Или уже идёт неправильно. На душе штиль. [ведь штиль — это не только про воду] Санеми теряет ощущение реальности и почти не чувствует, что братская грудь под ним — вздымается намного чаще и резче. [штиль — это сердце бури]