burning man

«Крыша тогда у тебя отъехала. Ты нас обоих мог угробить. Однажды ночью ты взял спички и попытался дом поджечь, помнишь?»

burning man

«Вот еще такая штука есть — если близко к человеку встаешь, ну то есть совсем близко, так что слышно, как у него там внутри хрипловатый маятник мается, задевая сизые розовые стенки, когда вот так близко встаешь, то на секунду начинаешь любить его ужасно сильно, просто становишься им и любишь его как себя.» Лена Элтанг "Побег куманики"

Луна над Мохаве, крохотная, холодная и жгучая, словно безразличная ко всему жемчужина в бесконечной пустоте неба. Борис смотрит вверх, проклинает ее, себя, проклинает все живое и настоящее. Вода в бассейне клубится паром, шипит – не видно ничего, только алые всполохи в черное небо, вой приближающихся пожарных сирен и: Почему ты такой бестолковый idiot, ну почему? Он кашляет так, что готов выблевать собственные легкие, в голове мутно и тошнотно, все расплывается, распадается на части, кружит и жалит. - Поттер, ты идиот! Клянусь, я убью тебя! Тео легкий и мягкий, податливый и неуловимый, Борис хватает его за руки, но влажные ладони выскальзывают из дрожащих, обожженных пальцев, за спиной что-то громко и тяжко ухает, крыша обвалилась? господи, помоги… Борис спотыкается, неловко заваливается на спину, больно и резко простреливает в спине, рядом Попчик скулит отчаянно, жмется дрожащим боком к его ногам, смотрит непонимающе. Подниматься тяжело, волосы лезут в глаза, оплавившиеся нитки в таком уютном, еще пару часов назад, свитере, жалят плечи. Нужно оттащить подальше от пылающего дома, подальше от огня, дыма и шума, спрятаться в темноте, отдышаться и успокоиться, если это вообще возможно. Голова Тео безвольно качается из стороны в сторону, очки съехали набок, и ссадина на лбу чернеет запекшейся кровью. Страх. Страх давит, прижимает к земле, дым, наркотики и алкоголь кружат голову, Борис вдруг чувствует, что готов разрыдаться, догорающий дом Ларри и Ксандры, (через КС!), разваливается и оседает, как карточный… Борис останавливается, осторожно опускает Тео на песок и отворачивается, вглядывается в темноту пустыни, словно ища в ней спасения. Утешения. Темнота эта густая, холодная, свежая, но свежесть эта неприятная, вонзается в легкие, горький запах пустыни царапает горло, заставляет заходиться тяжелым кашлем. Что же ты натворил, Поттер? Тео лежит на холодном песке, с раскинутыми руками, словно распятый, такой маленький и бесконечно красивый? Борис жмурит глаза, горло дерет, а сердце рвет грудную клетку, воздуха отчаянно не хватает, горячая пустыня, холодная луна, догорающий дом… Он стискивает плечо Тео, отчаянно трясет, проснись, pridurok! Внизу живота змеится холодная тьма и ледяные кольца сжимают сердце. - Тео, да очнись ты уже! «Наверное, тебе в больницу надо было лечь». Борис оказался бесконечно прав. Бесконечно прав и бесполезен – думал он, глядя, как спичка летит на пол, залитый бензином. Борис никогда не видел и никогда не думал, каким прожорливым и ненасытным может быть огонь. Пять долгих секунд он смотрел в это шипящее пламя, стремительно разбегавшееся в разные стороны, недоумевая, ужасаясь, абсолютно теряя контроль. Пять долгих секунд прошло, прежде чем он смог перевести взгляд на Тео – хрупкий силуэт за стеной огня и дыма – и в голове вдруг стало ясно и громко. Он совершенно не помнил, что именно кричал, бросаясь в огонь, он хватал за руки, но Тео вырывался, кричал страшно и пронзительно, с безумным ужасом и болью в глазах, такой, что Борис отпрянул. Горящий изнутри человек. - Где Попчик!? Он кричал, обхватив ладонями лицо Тео, но он вырвался, рванул на второй этаж, быстро и легко – шесть стаканов водки и дорожка викодина, удивительно, как он был жив после такого? – все было страшно в этом аду, Борис бросился следом, по ступеням вверх, закрывая лицо рукавом. Полыхало так страшно и неумолимо, спина Тео маячила впереди, белая рубашка в клубах дыма и белое мечущееся звонкое пятно на полу. - Попчик! – Борис поднял пса на руки. – Тео, вернись! Тео… Борис осекся, задохнулся от волны паники и страха, видя, как Тео качнулся и медленно сполз по стене на пол. Твою мать! Я ненавижу тебя. Голову страшно кружило, но именно в этой глупой, кудрявой голове так четко прорисовывался образ бледного, щуплого мальчика в очках, мальчика, который выжил, мальчика, что так хотел сгореть из-за страха перед жизнью и постоянной болью. Умный мальчик с ПТСР, Тео, его Поттер, мальчик, лежавший на полу в клубах дыма, безнадежный и безумный. Борис подхватил его за руки и потащил к двери, сквозь огонь, к выходу, к жизни, и только вопль – она там, она там, нужно спасти ее! Принеси ее мне! – а потом глубокий хриплый вдох, и тело Тео вдруг стало поразительно легким и податливым…

***

Борис всматривается в лицо Тео, ищет в нем ответы и не находит. Наверно тебе в больницу надо было лечь. Он лег. В очередной раз, Борис сбился со счета. В клинике чисто и спокойно, но атмосферу безнадеги, безумия и тоски не смыть дезинфекцией, Борис чувствует это, в груди бьется тяжко и больно, но он ничего не может поделать. Тео пугающе спокоен и пугающе наполнен этой атмосферой, Тео смотрит с бесконечной скорбью во взгляде и улыбается. Брови больше не выгибаются, как в детстве, хмуро и настороженно, только веки подрагивают, когда он пытается сфокусировать взгляд на Борисе. - Да дайте ему его очки, ради Бога! – не выдерживает Борис. Два санитара переглядываются, настороженно оглядывают Тео, смотрят на Бориса,и наконец тот, что поменьше, вздыхает почти раздраженно, и выходит. Через минуту он возвращается с очками, Тео выхватывает их, жадно и быстро, неловко цепляет и широко раскрывает глаза, улыбаясь черным кудрям и пытливому взгляду напротив. Борису эти очки всегда казались уродливыми и нелепыми, но он скучал по этому взгляду, увеличенному и преувеличенному диоптриями. - Они не всегда дают мне пользоваться очками, а к линзам я не привык, - говорит Тео тихо, по-детски сводя брови к переносице, продолжая улыбаться уголком губ. - Ничего, Поттер, мне всегда казалось, что они тебе не очень-то и идут, - отвечает Борис. И как же безумно ему хочется прикоснуться к этому лицу, провести по щеке пальцем, как когда-то давно, кажется, много лет назад. Он знает, он слышал уже, что Тео пытался перерезать запястья разбитым стеклом из своих очков, он слышал, ощущал с невыносимой болью все эти слова - он снова пытался покончить с собой… Такое количество способов, как такое только в голову могло прийти… Поттер был поразительно глупым и при этом оставался поразительно умным. Тео улыбается, своей особой манерой, от которой хотелось улыбнуться в ответ и одновременно плакать, улыбкой мальчика, который выжил, но не понимал зачем. Борис не может удержаться, голову кружит, как в те дни, когда они оба мокрые и пьяные лежали под одним покрывалом, и Тео, так близко, прижимался к нему, как к спасательному кругу, отчаянно умоляя не оставлять его. Растрепанные светлые волосы на подушке, пьяные глаза и испарина над верхней губой, которую так хотелось поцеловать. Борис помнит пьяные вечера, помнит душные летние ночи, когда они вдвоем шагали в темноту, в серую бесконечность дороги до самой пустыни и лежали там под холодными звездами, прямо на остывшем песке, жадно вдыхая горькую пыль, и теплое чувство растягивало губы в улыбку, в заливистый смех, когда одна рука сжимала другую и каждый слышал дыхание друг друга. Тео смотрит на Бориса и вспоминает об огненной буре, которая возникает после извержения вулкана, ветер из раскаленной пыли. Борис, который должен был выжечь из него боль, разбился о холодные воды Тео. Мутная заводь и огненный смерч. Птица и отравленные ягоды. Птица… Тео смотрит мучительно тоскливо и улыбается, улыбка расцветает в глазах, как песок струится сквозь пальцы, Борис вдыхает, в глазах мучительно жжет, хочется быстро сморгнуть, но тогда капли боли покатятся по щекам, выдавая к хренам то, насколько иллюзорен мир, построенный ими в этих четырех стенах. Борис дышит тяжело и с трудом отводит глаза, оглядывается… Люди вокруг. От них пробирает дрожью по позвоночнику, пустые обдолбанные глаза, легальные наркотики и транки, лишь бы не буянили, лишь бы не навредили себе и соседям, глаза, наполненные смехом и недоумением, которое останется с ними навсегда. Глаза, наполненные страданием и безумием. Непереносимым и болезненным… Господи, Поттер… Он переводит взгляд обратно на Тео и замирает. Полный ужаса и отрицания. Ведь тебе здесь не место, пора возвращаться домой… Тео протягивает альбом с незамысловатыми рисунками, поддается вперед, словно напрашиваясь, словно зная, что Борис не устоит, как всегда – потянется, медленно и нерешительно, оглядываясь на санитаров, потянется и коснется его щеки, ведь он – единственный пацан, с котором он спал. - Тебе пора выбираться отсюда, Тео, - говорит Борис, касаясь его щеки, мягкой и холодной. – Возьми себя в руки. Тео улыбается, улыбкой отстраненной и холодной, как песок под пальцами, невесомой и зыбучей, втягивающей в себя и безжалостной. Глаза Тео необычно ясные и совершенно обдолбанные, (на что его посадили?) Борис видит этот проблеск, эту полуоткрытую дверь и не пытается сдержать рыдание. - Тео, тебе пора домой, слышишь? Тео прячет лицо в ладонях, а Борис поддается вперед, ждет, надеется… на взгляд, полный осмысленности, трезвый и колючий, трезвый и больной, трезвый и скорбный… Маленький Тео, смешной с этой сигаретой в зубах и бутылкой в руке, ему бы учиться в Гарварде, а не глушить водку и викодин в богом позабытой пустыне. Ему бы гулять со своей мамой по выставкам, а не дожидаться на холодном асфальте случайной машины. Ему бы разбивать сердца красивых и богатых женщин, а не стискивать пьяно и отчаянно такого же пропащего парня в облеванной комнате на краю улицы. Тео должен был быть любим всеми – красивый, умный… Борис тянется, снова гладит по щеке, увы, это все, что можно… и смотрит на санитаров, умоляюще. Им разрешают выйти на улицу. Борису хочется раствориться в этом моменте – свежесть недавно пролившегося дождя, сигаретный дым и легкое соприкосновение плеч. - Помнишь, как я упал с качелей? – вопрос внезапный, острый, как нож. В глазах Тео смех и тепло. – Я себе тогда нос разбил, но почему-то от этого было дико смешно, а ты разлегся рядом. Помнишь, какие тогда были звезды? Борис помнит. Помнит то лето, алкоголь и прикосновения, наркотики и полусонный шепот. Скрипучие качели, песок в кедах и смех. Звездное небо, пыль и глаза напротив, искренние, теплые. Теперь в них сквозит нечто страшное и безнадежное, необоримое и безжалостное. Борис знает этот взгляд, привет из самого сердца огненной бури, в которой Тео сначала потерял свою маму, а потом свою птицу. - Принеси ее мне, - говорит Тео. Во взгляде вся боль этого мира и страх. Десятилетний ребенок смотрит в сосредоточение хаоса и ужаса и пытается понять, где его мать, тишина улицы и качающаяся твердость асфальта под спиной, горячий воздух, маленький мальчик пытается доказать себе, что он ни в чем не виноват. Сгорающий изнутри человек. Борис листает альбом, пятый за этот год, страницу за страницей, акварель, разбавленная слезами. Принеси ее мне, Борис. Они были по-настоящему счастливы в то лето. Принеси ее мне. Шелест страниц кажется замогильным шепотом, Борис смотрит, но не видит, ему и не нужно, он и так знает, что там изображено. Маленькие птицы с головами, словно забрызганными кровью.