Пицца с ананасами

Ричи не отрицал существования адекватных семей как таковых. Наверное, где-то в мире имеются парочки, чье утро начинается с совместного кофе, теплых улыбок и ласковых слов: «С добрым утром, дорогой!», «Спасибо, любимый!». Светлые, радостные, идеалистические утра. Как в рекламном ролике слабительного, в той части, которая «после». Но их с Эдди утро могло оказаться тихим и мирным только в одном случае: если они друг с другом не встретятся. Сегодняшний день оказался не из таких. – Мать твою, Тозиер! Ты опять за свое?! Это было у Каспбрака вместо пожелания доброго утра, когда он только вошел на кухню, да так и застыл в дверном проеме. Глаза его метали молнии, лицо раскраснелось и весь его вид был крайне устрашающим. Точнее был бы, не будь он, с точки зрения Тозиера, таким милым. Ричи застыл с бутылкой молока в руке, мысленно перебирая все, что он успел сделать с тех пор, как проснулся, и что из этого может подойти под категорию «опять ты за свое». Ничего преступного Ричи за собой вспомнить не смог и вновь принялся за прерванное приготовление завтрака (которое он упорно называл «приготовлением», хоть и осознавал, что это слишком громкое слово для насыпания хлопьев в молоко). И тут же был вновь прерван негодующим: – Ты – больной ублюдок, Тозиер! Сколько еще мне мириться с твоими извращениями?! Честно сказать, никаких особых извращений Ричи за собой не замечал. По крайней мере, никаких, в которых бы сам Эдди не участвовал с большой охотой (типа постельных экспериментов со связыванием, кляпом и огромным дилдо). Он даже курить ради Эдди бросил и сейчас не чувствовал за собой никакой, ну абсолютно никакой, вины. Не дождавшись от Ричи внятного ответа (а какой он, собственно, ожидал услышать ответ на вопрос о том, как долго ему еще мириться с извращениями Ричи? Что-то вроде: «Еще годика два-три, а потом я обязательно завяжу»?), Эдди добил мужа контрольным: – Не могу понять, Тозиер, почему ты раз за разом разрушаешь наш брак! Ну, это уже ни в какие ворота! Ричи даже огляделся по сторонам: нет ли на кухне еще одного Тозиера, творящего что-то совсем из рук вон выходящее и разрушающее их с Эдди брак? Но нет, на кухне они с Каспбраком были вдвоем. Тогда Ричи всерьез вознамерился найти проблему в себе. Сидение унитаза он не опускал, зубной пастой на зеркало не брызгал, волоски с бритого подбородка из раковины смыл... Разве что... – Ты это опять из-за хлопьев, что ли? Каспбрак, казалось, покраснел еще больше и даже как-то затрясся, прежде чем выдать: – Дошло, наконец, гребаный ты сукин сын! Я тебе уже тысячу раз говорил: СНАЧАЛА – хлопья, ПОТОМ – молоко! Говорил? Да! А ты что продолжаешь делать?! Тозиер закатил глаза. Правда, сделал это, пока еще стоял к Эдди спиной. Закатывать глаза при Эдди было себе дороже. Пока, созерцая череп изнутри, ты теряешь бдительность, тебе может прилететь чем-нибудь тяжелым по носу или промеж глаз. К мужу Ричи повернулся уже с извиняющейся улыбкой: – О, ну прости, Спагетти. Я забыл, потому что в том, что класть в тарелку первым, вроде как нет никакой разницы. – Нет разницы?.. О, это он зря. Эдди разбушевался не на шутку. – Разницы нет?! Все нормальные люди знают, в чем тут разница! Это ведь разумно: так ты и молока лишнего не нальешь, и хлопья быстрее разбухнут, и... Да я тебе тысячу раз это объяснял! – Каспбрак, наконец, прошел на кухню и сейчас восклицательным знаком в конце своих слов грохнул туркой о ни в чем не повинную плиту. – А ты все равно не исправим! Гребаный извращенец! – Ой, знаешь, кто еще тут извращенец? Ты вообще пиццу с ананасами ешь, я же ничего, молчу. Это был удар под дых. Да какой там, под дых! Ниже пояса! Пицца с ананасами была маленькой, тайной, темной слабостью Эдди, такой неправильной, но такой вкусной. А Ричи был единственным, кто об этой слабости знал, и то, что он использовал самую страшную, доверенную ему одному тайну, в качестве контраргумента, было попросту нечестным. Эдди тут же замолчал и как-то даже побледнел, так что Ричи испугался. Но то, что Эдди все же замолчал, пересиливало любой страх, и Ричи решил просто не приставать и насладиться уже своим завтраком. В повисшей тишине хлопья плюхались в молоко оглушающе-громко, как многотонные ядра, топящие корабль их любви. Тозиер, с наслаждением хлюпая молоком (пока Эдди молчал, нужно было успеть сделать все, за что ему обычно доставалось), почти дошел до конца миски, когда Каспбрак со своим свежесваренным кофе приземлился напротив и пихнул в сторону Ричи его полную чашку. – Гондон ты, Тозиер. Она идеальная: такая сладко-кисло-соленая. Лучшее в мире сочетание! – Кто идеальный? – не понял Ричи. – Да пицца с ананасами – кто! – Эдди нахмурился, разрумянился и вновь стал самим собой. – Она охуенная! И не спорь! – Я и не собирался, – Ричи равнодушно пожал плечами. – Погреть тебе, кстати, кусочек? Кажется, где-то есть замороженная, а я сегодня утром готов мириться с твоими извращениями, – Тозиер даже подмигнул. – Ой, в жопу иди, – буркнул Эдди в кофе, но потом повелительно добавил. – Грей. Только не на пластике же! Господи, ну ты и дебил! Как я только живу с тобой столько лет?! – Ну, не знаю, – пожимая плечами, Ричи засунул кусок пиццы на стеклянной тарелке в микроволновку. – Любишь, наверное? – Да уж. Как пиццу с ананасами. Вы – два моих самых больших в жизни греха. – Слышала? – обратился Ричи к безучастной ко всему происходящему пицце. – Мы с тобой так похожи! Другие смотрят на нас и говорят: «Вот же дерьма кусок», а Эдс нас любит. – Ты – не кусок дерьма, – тут же отреагировал Эдди серьезно, а потом вновь взвился. – И хватит вообще прибедняться! Конечно, я люблю тебя, хуйло ты эдакое, иначе не стал бы тебя столько времени терпеть! Не поворачиваясь, Ричи счастливо улыбнулся: от Эдди не так часто подобное услышишь. А, уже повернувшись, демонстративно закатил глаза, зная, что через пару мгновений ему куда-нибудь в лоб прилетит чайная ложечка. Что ж, может Ричи был не прав, и их семья тоже могла сойти для рекламного ролика какого-нибудь слабительного. Только в той части, которая «до».