Танец на цыпочках/ Greedfall: Untold story

В плоском низком небе собирались густые и бесплодные тучи, такие же, как и скудные земли под ними. Катасах сидел на жухлой траве у вялого источника ядовитой воды и думал. Всякий раз, как он вызывал в памяти образ Константина, он распадался, закрывая печальные глаза, но целитель знал наверняка, — молодой человек здесь. Его нужно искать иначе, чем это было привычно, иначе чем путями, дарованными en on mil frichtimen¹. Мев рассказала достаточно, чтобы Катасах поспешил его найти и увидеть своими глазами, подтвердить в своих догадках. Ну или получить опровержение. Ещё Катасах по-настоящему испугался. Словно колючий червь, страх выедал его силы и втаптывал в мёртвую землю упрямый настрой. Если Константин рассоздал самого en on mil frichtimen, ему ничего не будет стоить уничтожить и Катасаха. Что ему какой-то мертвец? Именно сейчас, когда он, вопреки смерти, наконец обрёл свою minundhanem², когда сумел создать стройный и понятный всем план по восстановлению хотя бы некоторых земель, тотальная гибель была бы очень некстати. Он быстро вытер глаза. Это он, Катасах, во всём виноват, ему и разгребать последствия. Вытаскивать Константина из нелогичной и непонятной передряги, в которую он попал, и в которую потащил за собой целый остров со всеми его обитателями. Целитель провёл пятерней по лицу и поджал губы. Надо пытаться и делать всё, что только можешь, пока можешь. Потому что неизвестно, в какой момент ты перестанешь быть. Он вспоминал, как Константин вошёл в его жизнь. Сначала Айден нехотя докладывал о некой де Сарде, что ищет аудиенции Учителя. Спустя время от других вождей Катасах узнал о её деяниях, и уже заинтересовался сам. Когда она вошла в его хижину скорыми мальчишескими шагами и жёстко, почти по-мужски, пожала руку, де Сарде даже казалась выше. Целитель думал, что много видел за долгую жизнь, но on ol menawi³ в одежде renaigse⁴, на тонких плечах которой лежат все беды мира… Катасах улыбнулся. Таким он знал только Винбарра: целеустремлённым, полыхающим, раздражённым и очень уставшим. «Наверное, её плохо кормили, девочка совсем худая и бледная», — думал целитель, разглядывая её субтильную фигурку, — «а руки как будто воинские. Глупые, безобразно глупые renaigse, такие девочки не для боёв рождаются…» Анна говорила слова и нервно одёргивала плащ, а он читал «мой minundhanem умирает, пусть я умру, только не он! Катасах, я всё отдам!». Такая молоденькая, лишённая детства, будто сама себе чужая. Определённо, он не мог ей отказать. Да и взыграли амбиции, ибо не было той болезни, что не отступила бы перед Катасахом… И вдруг перед его внутренним взором появился Константин. Такой же, каким Катасах его видел в их последнюю встречу, но на этот раз слепые глаза как будто в упор смотрели на целителя, а рот безмолвно двигался, задавая вопрос. Целитель занервничал. «Где ты, мой мальчик?» «В деревне, откуда ты забрал меня». Катасах вздрогнул и очнулся. Нужно было спешить. Инстинкт говорил, что времени немного. И Катасах побежал в Новую Серену.

***

Отовсюду веяло пустотой и распадом. Целитель крутил головой, пытаясь угадать, услышать, унюхать Константина. Взгляд ни на чём не останавливался. Вдруг с угла площади перед главной хижиной renaigse ему в лицо ударил страх. Что-то неуловимое, чёрное и злое словно влепило пощечину по бесплотной щеке. — Даже так, — удивился лекарь и медленно пошёл в ту сторону. Когда он увидел золотые глаза печати де Сарде на хижине, у него не осталось сомнений. Сначала он завяз кулаками в двери, и очень расстроился. Потом начал подгонять себя, воображая, как страдает земля, пока бедный Константин потерян, сердит и возможно несчастен, по его, Катасаха, милости. И именно в этот момент его кулак наконец обрёл плоть и с силой грохнул о мёртвое дерево. Никто не ответил. Целитель стоял на опустевшей улице и барабанил в дверь, за которой был Константин. — Тук-тук-тук! Свои! — горланил он. Дверь не открывалась долго. Изнутри не было ни малейшего знака чьего-либо присутствия. — Открываааай, Константин! Катасах пришел! — Я тут еще немножко покричу, ты главное впусти меня! — Ничего-ничего, я не спешу! У него радостный голос, и он сложил руки рупором. Невзирая на тишину, целитель словно слышал отзыв. Будто тихое эхо собственного голоса, который не улетает в пустоту, а устремляется в чьи-то напряженно вслушивающиеся уши. Дверь открылась без единого звука. Будто никто не подходил к ней. Будто стоял сразу за дверью. — Катасах?.. — спросил Константин. — Как ты… Впрочем, о чём это я. Что же, теперь всем мертвецам в округе вдруг есть до меня дело? — он с горечью усмехнулся, тут же осекшись: — Извини. Прости, прости пожалуйста. Я совсем не хотел обидеть тебя. Мне… — он нервно сглотнул. — Мне очень жаль, Катасах. Мне безумно, безумно жаль… Катасах сбросил шлем, подбежал к нему и обнял вместе с креслом: пусть Константин знает, — их доверительная близость, смерть и всё пережитое прежде не допускают панибратства. Но не удержался и ласково потерся носом о его левую щеку. — Да, мой мальчик, я очень рад тебя видеть! …вас всех, — добавил он, приметив легкие тени на лице Константина. — Всё в порядке, это ничего. Никаких обид. Знаешь, ещё никогда я не чувствовал себя таким…живым? Я очень счастлив теперь и во многом благодаря тебе, Константин, — Катасах рассмеялся с облегчением, запрокинув голову. Его бедный мальчик жив! Жив! — Ты… настоящий? — Константин чуть отстранился. — У меня столько раз менялось восприятие что… Так настоящий? — Вполне! — целитель крепко постучал себя кулаком в грудь, и вдруг она провалилась, и Константину открылась страшная обугленная рана. Ему даже померещился запах горелых костей. Константин заморгал, и целителю показалось, что тот хочет потрогать осколки. Молодой человек вздохнул: — Я тоже рад видеть тебя, Катасах, — он посмотрел на него с теплотой. — В любом виде. — Боги! Какое счастье, что ты жив! Пусть даже в столь… хм неожиданном качестве. Больше всего я боялся, что ты не выдержишь, и что нити жизни не смогут стать с тобой едиными! У меня была одна гипотеза… Катасах помахал ладонью перед его лицом: — Это всё дело прошлое. Я научился прятать раны, чтобы не пугать её. Мою minundhanem. Ну, а ты-то что! Почему ты один? Почему ты так несчастен, мой мальчик? Почему твоя minundhanem не с тобой? Светло-жёлтые нечеловеческие глаза на мгновение потускнели. — Что ты знаешь, Катасах? Что видят мёртвые, когда уходят в посмертие? Я не видел ничего. Катасах задумался, посерьёзнел и сел перед ним на корточки. — Нас учили, что в посмертии мы переживаем раз за разом муки умирания ровно до тех пор, пока не выгорает всё то, что удерживает нас здесь и не отпускает в новое тело и новую судьбу. Я очень ждал, когда кончится мой кошмар. Знаешь, лабиринт ошибок, бесконечные тропы мучений. Ждал вечность, спорил со своими мертвецами. Со всем, что не сумел себе простить. А потом пришла Она, пришла сама, отыскала меня в этом лабиринте, и я захотел и смог жить. Насколько вижу, и ты в полной силе. Знаешь, — глаза Катасаха стали шкодливыми, — я так горжусь тобой! Тут на острове случился большой переполох, я всё видел. Но жизнь циклична, цепка и изменчива, насколько научил меня опыт. Устроить такое в одиночку, — тут надо быть крепким, очень крепким человеком! — он снова рассмеялся и с нежностью посмотрел на Константина. Взъерошенного, будто давно не спавшего, и ему так захотелось прижать его к себе, дать проораться и выкричать из себя все тревоги и всю боль. Константин тоже рассмеялся, но через силу. — Переполох! Как ты очаровательно это назвал! — Потому что всё поправимо, друг мой. Всё поправимо, пока мы живы. — Конечно. Этим я и занимаюсь. Исправляю, — Константин неприятно улыбнулся. Изнутри него на Катасаха уставилась ещё пара чужих глаз, и это не Винбарр. Целитель посмотрел на него грустно и внимательно. — Ты исправляешь всё. А следовало бы начать с себя. Большое мужество — найти и признать в себе изъяны. Это хорошее начало пути, мой мальчик. — С себя? — Константин снова улыбнулся. — А знаешь, Катасах, малихор ведь не был «проклятием земли» или как вы там ещё называли его промеж собой. Меня отравили. Мне намеренно подмешали заразу в чашу. Просто потому, что кого-то не устроили планы моего отца. Понимаешь? Мне отказали в праве на справедливость, в праве на жизнь — за те решения, что принимал не я. Больше такого не будет. Больше никто не решит мою судьбу. — Ты сам и решишь. И ты будешь честен с самим собой, взвешивая на весах всех своих сердец каждое решение. Не отнимая право на воздух у тех, с кем не по пути. Потому что — можешь. — Катасах просит. С большим достоинством и страстью человека, переполненного огромной любовью. — У всего есть своя цена, — Константин пожимает плечами. — Преимущество облечённых силой и властью — платить эту цену не самим. Что? Я разочаровал тебя? Наверное, только это я по жизни и умею — разочаровывать. Ты вряд ли стал бы помогать мне, если бы знал, чем это обернётся. Целитель внимательно читал молодого человека, и видел, что в его словах не было наслаждения могуществом или кровожадной радости, — только одиночество и боль. Пучина одиночества и топкие поля душевной боли. — Друг мой, разочарование грозит только очарованным, — Катасах смотрел на него, и толика константиновой горечи камнем попала и в его душу. — Я безоговорочно уверен в твоей мудрости, какую бы цену тебе ни пришлось платить. Но нет смысла платить прошлому по счетам, — оно мертво и беспомощно: его дар нам — опыт и знание. Ты например подарил мне тоже важный опыт, — Катасах тепло улыбнулся, — пока объяснял тебе, сам понял главную ошибку всей жизни, — я предал свою minundhanem. Об этом легко говорить, потому что теперь-то я не совершу прежних ошибок. Мне больше не больно, и это большое счастье. Хотя боль и наш главный учитель. Иди за болью и найдешь её причину, — он разводит руками. — Я рад за тебя, правда рад, — Константин снова улыбнулся. — Мне… Мне очень важно знать, что для тебя всё не закончилось так ужасно и так несправедливо. Ты сказал — minundhanem? Знаешь, а я ведь так и не понял точное значение этого слова. Даже теперь, когда слышу язык Тир-Фради так, будто всегда его знал. И, знаешь, это как-то… немного нечестно. Словно кто-то сухо пересказал мне сюжет интересной книги, которую я с куда большим удовольствием прочёл бы сам. Мне нравилось учиться. Нравилось, когда ты учил меня. Наверное, всё это уже не имеет значения теперь. — Спроси своё сердце, как оно относится к Анне. Это и будет ответом на твой вопрос. — Катасах светился, как невовремя вставшее солнце. — Мою minundhanem боятся и ненавидят. Она может всё. Её боятся даже те, кто никогда не испытывает страх. Но для меня она — покой и восторг. Она — мера моих вещей и дорога к дому. Она — моя жизнь. — целитель улыбался как мальчишка. — Мне нравилось учить тебя. Потому что ещё ни один из моих учеников так не жаждал знаний на пороге смерти, — он снова засмеялся, и Константин увидел искреннюю благодарность наставника. — Жаль, что времени было так мало. Жаль, что тебя не было рядом, когда… — Константин отвернулся и посмотрел в темную дыру в стене. — Может быть, тогда у меня получилось бы сделать всё правильно. С первого раза. Хотя я и не знаю, в чём ошибся. Почему она… — его голос вдруг задрожал, —…не поверила мне… — …да мой ты дорогой… — Катасах снова обнял его вместе с креслом и погладил между рогов. Мужская солидарность, она такая. И он буквально кожей почувствовал, как в этот момент ненавидел его Винбарр. — Я могу тебя выслушать, — он спокойно посмотрел в погасшие глаза Константина. Как бы то ни было, ты главное знай: Катасах на твоей стороне. Даже если с ним не согласны его близкие. Запомни это, мой мальчик. Теперь я никуда не денусь. И смогу приглядывать за тобой, если конечно тебе это будет нужно. Перед глазами Катасаха пробегали все его ошибки, каждое неверно брошенное слово, каждый несовершённый поступок, и он понял, что ему слишком дорог этот молодой, словно постаревший от небывалой тяжести внезапного всемогущества, человек; слишком дорог для обвинений, хитрости, упреков и сговоров. Он почувствовал, как тяжело быть одному, когда ноша — абсолютная власть над целым миром. Его, Катасаха, бывшим миром. Еще он почувствовал, что однажды Мев поймет его выбор. Не примет, но поймет. И этого было достаточно. Ибо он вполне силён, чтобы стать нерушимым мостом между ними, едва поднимающимися с колен, и тираном, который их ломал, как щепки для растопки своего пожара. И от этого понимания Катасаху стало очень горько и удивительно легко. — Я не знаю, почему всё вышло так неправильно, — Константин заговорил быстро, заторопился, словно прорвало старую плотину. — Я ведь не хотел всё разрушать. Я просто хотел создать собственный мир: мир, в котором у меня есть силы защищать мою любимую. Мир, в котором никто больше не посмеет причинить вред нам обоим. Не посмеет и не сможет. Мир, в котором я не был бы наивным мальчишкой, которого презирал даже собственный отец. Который изображал умирающего и прятался, когда любимая женщина сражалась за него и рисковала собой. Я хотел отдать это всё ей, только ей одной! И так и не нашёл слов, чтобы она смогла понять меня… Почему, почему, почему? — на Катасаха снова смотрят чужие, словно злые, глаза. И целитель понимает, что это не зло, это что-то чужое и враждебно настроенное. — Нет, не отвечай. Ты не сможешь ответить. Кто сможет? Я не знаю. Наверное, это тоже не важно. Как ты сказал? Не нужно смотреть в прошлое. Я больше не буду в него смотреть. Я буду строить будущее. Я не хотел всё разрушать. А теперь хочу. Хочу чтобы мир перестал быть хрупким, как гнилая доска. Хочу вырвать все эти доски вместе с гвоздями. — Константин, я три десятка циклов, — три десятка ваших лет, — не мог найти слов, чтобы моя minundhanem поняла и услышала. Это больше, чем твоя жизнь, — Катасах говорил медленно, погрузившись в дни, когда они с Мев старались быть чужими. — Нужно было умереть, чтобы это понять. Ты же жив, а значит, способен на многое, — тени на лице Константина казались грозными и совсем неуместными, и мёртвое сердце целителя сжималось от тяжелого предчувствия. — Будь мудр и милосерден к тем, кто слабее и не сможет ответить. Константин устало потёр переносицу. — Если ты собрался урезонить меня — не трать слова. Я не остановлюсь. Я давно уже не трогаю тех, кто не досаждает мне. Что будет с островом, когда я с ним закончу? Я не знаю. Может, он только вздохнёт с облегчением после моего ухода. А может, развалится на куски. Хотя, Винбарр говорил то же самое, когда я забрал себе сердце Тысячеликого. И вот — не развалился же. Разве что погода немного испортилась, — он снова неприятно заулыбался. — Иногда хрупкость дает почву сильным побегам. Нужно просто учиться давать время жизни. Какой бы неприглядной она ни казалась. Никто не рождается сильным, — тихо добавил Катасах. — Я здесь только для того, чтобы ты знал: Катасах на твоей стороне. — Он снова взял шлем в руки. — Ты позволишь поговорить с Винбарром? — Зачем? — удивился Константин. — Он же убил тебя! О чём ты хочешь с ним говорить? — Он не виноват, — Катасах мягко посмотрел на него, и показалось, что молодому человеку стало немного легче, — У него не было выбора. Ради блага всех нас Винбарр принес в жертву острову собственную судьбу, отдав себя до конца надайгу5. Я нарушил Закон, отдав тебе, чужаку, мои нити жизни. Винбарр предвидел, что всё могло окончиться так, как окончилось. Вот мне и досталось, — он засмеялся. — Но не бери в голову. Я знал, на что иду. И если бы у меня был шанс вернуться назад и изменить прошлое, я бы снова выбрал тебя, Константин. Винбарр не перестал быть моим лучшим другом. Я так скучаю по нему! Константин снова изменился в в лице, чёрные тени отступили, глаза смотрели тепло и как будто радостно. — Спасибо. За всё, что ты сделал для меня. Я ведь так и не успел сказать, — он грустно улыбнулся. — А мне всегда казалось, что лучшие друзья не должны убивать друг друга. Как и… возлюбленные. Сколько во мне ещё, оказывается, наивности… — Это называется чувство долга, Константин. У сильных мира сего оно превыше личных предпочтений. Да ты и сам наверное знаешь, — Катасах замолчал, вспоминая, как прикрывала глаза и стискивала зубы Мев, когда он пилил тупым серпом её зелёные косы на ритуале, и как намотав их на руку, он представлял себе совсем не то, что должен был… — Знаю, — Константин кивнул. — Я не знаю, как дать тебе поговорить с ним. Его не слышит никто, кроме меня. Меня бы устроило, чтобы так и оставалось. Большую часть времени Винбарр желает мне долгой и мучительной смерти, и хотя я уже привык, и это иногда даже забавно — мне бы очень не хотелось, чтобы он озвучивал свои подробные планы кому-то ещё. Но… — он в упор посмотрел на Катасаха. — Знаешь, это так тяжело, когда совсем, совсем никому нельзя верить… И… даже если… Да. Ты можешь попробовать. Просто уже потому, что дал мне хоть малое время поверить, что хоть кому-то на этом проклятом острове есть до меня дело. Я уже почти забыл, насколько это ценно: говорить. Говорить, когда слушают. — …а не когда ждут своей очереди, чтобы сказать, — целитель тихо кивал. — Есть вещи, важнее нас самих. Это не сразу понимаешь, к этому можно прийти только со временем, и каждый платит свою цену, — Катасах вдруг хлопает себя по лбу и неловко смеется, — Я вот что подумал. Вроде бы имею отношение к тому, что ты мнэээ заново родился, — могу ли считать себя в некотором роде твоим отцом? Отец правда из меня вышел никудышний — дал силу, а как ею пользоваться — не научил… — он посерьёзнел и тоже начал смотреть в темную дыру в стене. Константин заморгал и немного улыбнулся: — Если бы у меня был такой отец… — он умолк. Спустя долгую минуту затянувшийся тишины внезапно опустившимся голосом добавил: — Жаль, что не был. — Не поверишь, я давно мечтаю о сыновьях. И теперь точно знаю, на кого хотел бы видеть похожим одного из них! Спасибо, Константин. — Катасах накрыл невесомой ладонью его руку.

***

— Ты с леволанами в башку долбишься…?! — Здравствуй, Винбарр. — Ты бы ему ещё отсосал…!!! — Я так не делаю, ты же знаешь, — Катасах мягко смотрел в бешеные белые глаза. — У Керы всё хорошо. За ней присматривает Мев. Верховный Король теперь Данкас. Они находились в странном пространстве рассеянной темноты, таком узком и таком тесном, что непроизвольно хотелось отступить хоть на шаг дальше, чтобы видеть, слышать, знать друг друга лучше. Слова Катасаха, то, как он говорил, были словно объятия, невесомые, чистые, нужные. «Зачем я здесь, брат мой…» — Мев теперь другая. Она больше не в мире живых. — Как это, — вяло спросил Винбарр, и Катасаху стало очевидно, что ненависть — единственное, что сдерживало тотальное бессилие и страшное неутолимое одиночество Наивысочайшего. «Брат мой, я убиваю тебя раз за разом, и раз за разом умираю вместе с тобой… От моего сердца остался только огрызок… Ещё проклятый renaigse со своим dob anem shadi6 пьют мою кровь…» — Она установила связь с миром мёртвых. — Она убила себя для тебя, Катасах, — мстительно отчеканил он. — Мне тяжело быть с этим, Винбарр… — Ну да, ну да… и ты здесь именно благодаря этому, полагаю, — голос Наивысочайшего стал глухим. «Я никогда не смогу попросить тебя о прощении. Я больше ничего не понимаю, больше ни во что не верю. Больше не знаю, ни кто я, ни каков мой путь. Вся жизнь была зря. Смерть тоже.» — С гибелью en on mil frichtimen мир устоял, и в живых осталось больше половины земляков. Вопреки нашим знаниям, и вопреки нашим ожиданиям! И я задумался об иных связях бытия, иных, чем нити тысячеликого. Ты понимаешь, о чём я? Винбарр молчал и внимательно слушал друга, читая в солнечной теплоте его глаз новую, глубокую и страстную, волю к жизни; желание быть самому и давать быть другим. Читал и видел другого, неизвестного Катасаха. — …и тогда я разбил ему его крысью морду! И представляешь, я тебя понял! Насилие, оказывается, ох как питает! — целитель хохотал, вызывая невольную улыбку. — Ты? Разбил.? Кому? Что с тобой сделала Мев? — Винбарр наконец хмуро улыбнулся и показал длинные крепкие зубы. — А Мев! Мев ему вообще нос отрезала! — Да кому же? — Айдену. Винбарр по привычке склонил набок голову и поднял брови. — Брат мой, смотрю, смерть тебе пошла на пользу. Только погоди, как же ты вообще смог его коснуться, ты же дух бесплотный! — Сам не понимаю. Был очень зол. Думал об оставшихся в живых детях Тир-Фради. Думал о Мев. О своей земле… Оба умолкли, вспоминая, как хорош был остров с гордой вершиной неукротимого вулкана, который напоминал глухим ворчанием огненного сердца об отваге и тонком балансе ревущей ярости и холодной мудрости, унаследованных от поколений предков. — А вы с Мев.? ну ты понимаешь… нет-нет, мне просто интересно, как вы.? Вы же.? — Мы?.. ну да… — Катасах немного потупился и заулыбался, — да всё как обычно… всё так же… и почти ничего не изменилось… Ну, ты же понимаешь, да? «Сукин сын…» Винбарр с небольшим усилием улыбнулся. — Расскажи теперь как ты, Наивысочайший? Что с тобой происходит здесь? Винбарр поморщился. — Называй меня «мертвейший». Так будет справедливо. Да что происходит. Сижу. Ничего не могу. Вижу то, чего не хочу. Единственное, что оставили мне ЭТИ УРОДЫ, — он сорвался на крик, — быть свидетелем возмутительных и гадких деяний, которых я не допустил, был бы жив!.. — В Совете, и вне него никто не смеет называть Данкаса Наивысочайшим, — мягко возразил Катасах. — Ты ещё жив в сердцах и памяти. И ты многое можешь, если тебе оставили бытие. — …кто. — Брат мой, я не знаю. Мир, каким мы помнили его, погиб. И я точно так же не знаю новых правил. Однако чувствую, — и, какая ирония! — не могу пока обосновать, — наш новый мир не умирает. Он просто болен. En on mil frichtimen был как бы сожителем нашего мира, и без него мир захворал. И я уверен, нет, я знаю! — через время всё наладится. Всё станет лучше. Не будет по-прежнему, будет — иначе! Катасах говорил с жаром, и было жаль перебивать этого очаровательного дурня. — Более того, я так же уверен, что твоё нынешнее положение — тоже хворь. Ты болен, Винбарр. — …остановись. — Нет-нет, ты дослушай! Всему есть причина. И есть причина, почему ты не перешёл, куда должен был, понимаешь? — …остановись, говорю. — Эх. Но хотя бы пообещай, что подумаешь над моими словами? — Лекарь, тебе везде мерещатся хвори… — Брат мой, пообещай! — Хорошо, и что же за причина, по которой не перешёл ты? — Винбарру давно не представлялось случая поязвить и посамоутверждаться. — Мев! — с готовностью выпалил Катасах, — Мев моя причина! — … ну, Мев — да… — согласился Наивысочайший, и уголки его длинного рта вновь опустились. — У меня-то такой Мев нет… — Мы найдём, как тебе помочь, Винбарр. Мы тебя не бросим, слышишь? — …иди уже. — Я уже сказал в Совете, что ты тоже на острове. «Говнюк…» — …иди, я сказал. — Мы освободим тебя, брат мой! — Ну да, ну да… Катасах снова оказался возле Константина. Целитель положил руку на его плечо и прошептал: — Спасибо, мой дорогой мальчик. — Приходи ещё. Пожалуйста. Приходи. — Я обязательно приду. Он напоследок внимательно всмотрелся в молодого человека, кивнул на прощание, и вышел из резиденции де Сарде.