Боюсь лягушек

Группа поддержки — говорит Кун — и воображение рисует стройных девочек в короткой розовой форме на спортивном поле. Атмосфера праздника и приятного духа соперничества, а не это болезненное — белые стены, неловкие люди, фотография президента в (из мертвого дерева) рамке и стулья кругом, что сколько головой не верти, а все равно упрешься в чей-нибудь взгляд. Фрики с расстройствами, делают вид, что им правда это нравится; делятся, как проходит лечение и мир становится другим. Чуть менее радужным, что ли, и более нормальным, серым, обыденным, в подавленном состоянии, зато без приступов биения головы о стену. На их фоне даже неловко сгорбленный Лукас с его «сегодня я боюсь секса и лягушек» — словно с поста в инстаграме — кажется нормальным самым. Неуложенные волосы и робкая улыбка человека, который тоже, очевидно, с трудом понимает, что тут забыл. А может, его тремор от принта с кислотно-зеленой жабой на худи девушки, проходящей курс лечения от социопатии. Странно, что в него входит посещение этой группы поддержки — в четырех стенах вакуумной от мира комнаты только усиливается ощущение собственной ненормальности. Лукас через всю комнату машет ему рукой и подмигивает. А ведь они даже незнакомы. — А что с тобой, Сяоджун? — доходит очередь до него, мужчина в одежде монаха и кроссовках адидас строит участливое выражение лица, напоминающее уродливую из пластика и клея маску. — А я немой. Больше его до конца собрания не трогают. — А на самом деле что с тобой? Лукас догоняет его уже на улице: вприпрыжку по ступеням, длинными ногами за один шаг преодолевает три сяоджуновых, невесомо касается плеча и улыбается уже облегченно, не оборачиваясь на самоназванную обитель Иисуса. Сяоджун абсолютно уверен, что делиться своими диагнозами с малознакомыми парнями одна из худших идей в мире, но. — Друзья говорят, у меня депрессия, — он-то точно ничем не болен. — Они требуют меньше грустить и таскаться по группам поддержки. — А на самом деле у тебя типа депрессии нет? — Нет. Я просто из тех, кто не радуется каждой мелочи, типа похода в кино с друзьями или пицце. До этого спокойно идущий рядом, Лукас резко тормозит и хватает Сяоджуна за руку — за несколько минут уже ощутимо, насколько он тактильный — округляет глаза приблизительно до диаметра луны и буквально задыхается. — Как ты можешь не радоваться кино с друзьями и пицце?! Вкусной пицце?! Ты просто не на те фильмы ходил, я серьезно, ты так чертовски много упускаешь сейчас, ты понимаешь?! Не понимает, оттого качает головой и немного мечтает сбежать. Лукас — он же незнакомый, буквально огромный, возвышается над Сяоджуном и что-то внушает ему, а в голове крутится: «хей, он из группы поддержки ребят с проблемами психики, сегодня он боится лягушек и секса, а завтра убивает тебя за углом» — Мы сейчас же идем в кино есть пиццу, это не обсуждается! И почему-то Сяоджун игнорирует доводы внутреннего голоса. Они покупают самую большую Гавайскую, какую находят, и целую упаковку вишневой колы. Нестерпимо хочется в туалет и не идти на тупую комедию, но Лукас машет билетами на пятый ряд и три-дэ очками перед самым лицом, крепко держа за руку. — Сейчас я преподам тебе урок, маленький Сяо! Он молча проглатывает оскорбление. И взглядом в витринах ищет хоть что-нибудь с лягушками. В конце-концов, не так и плохо чавкать горячей пиццей на весь зал. Немного Сяоджун приврал Лукасу — он не то чтобы ничего хорошего не видит в походах с друзьями в кино. У него друзей просто нет. Только знать это шумному легкомысленному «зови меня Сюйси!» необязательно. Их выгоняют из кинотеатра. И запрещают тут появляться в следующий раз. Клоунам место в цирке, так звезды сложились, фрики чертовы. — Произвол маленького города! — ругается Лукас. — Мы вернемся сюда ночью, обещаю! — На ночной сеанс? — После закрытия, глупый. «Пожалуйста, нет». Но все же — группа поддержки каждый день? Пожалуйста, да. У Сяоджуна подкожный зуд от ненависти к этому месту в смешении с нетерпением увидеть Лукаса. Потому что он: слишком живой и подвижный, состоящий из кипучей энергии и глупых идей, тот, кто не может молчать и сидеть на месте, ведь — «черт возьми, Сяо, я живу в такой прекрасной жизни, а ты требуешь, чтобы я просидел ее на неудобном стуле?!» «А почему нет?» «Ты просто жить не умеешь, Сяо!» Он прячет шрамы под длинными рукавами свитера и не спорит. Его номер в контактах оказывается как-то сам собой, в имени — знойное «Сюйси», аватаркой глупое селфи (когда только сделать успел?); в сообщениях двадцать смайликов на строку, Сяоджун после утомительных пар отвечает односложно и неохотно, пока Лукас — сплошная радуга. Сегодня гулял с друзьями и испугался голубя, неожиданно вспорхнувшего с чьей-то машины; отныне голуби враги номер один — страх лягушек забыт. «Лягушки, в целом, даже милые, когда находятся больше чем в десяти метрах от меня. У меня препод по физике вылитая жаба, ненавижу физику» «А жаб?» «Физику сильнее!!!» Сяоджун его понимает, но думает, что некоторые законы в их отношении действуют. Земное притяжение — неизбежное падение с последующим разломом в области сердца. Лукас, кажущийся не из этого мира и более понятным и уютным, тоже бросает: «ты бы, бро, не грустил» Сяоджун добавляет его в черный список. Вечером следующего дня: торопливые шаги за спиной, тени длинные и острые, разрезают редкие для октября солнечные лучи, тонут в закате; ветер сгоняет в кучу листву лучше любого дворника и дергает Сяоджуна за шарф и пальто, точно просит обернуться. Его просьбы игнорируется как и оклики знакомым низким голосом; этот топот тоже различаем из тысячи, но так странно — а ведь знакомы всего лишь неделю, чертова группа поддержки, чертова навязчивость с мягкостью Сяоджуна. — Ну эй, маленький Сяо, чем я обидил тебя! — а при желании Лукас мог бы своими длинными модельными ногами за несколько секунд Сяоджуна нагнать, нависнуть над ним, заслонив свет и жути нагнать, как все те парни, которые своим ростом пользовались в школе. — Ничем, — не оборачиваясь, бросает, лишь бы отстали. Не объяснишь — никто не поймет: одна фраза, непрошенный совет, задеть могут сильнее сотен лезвий, врезающихся в нежную кожу запястий. Хуже друзей, диагностирующих депрессию, только самоназванные врачи, лечащие неправильно. В любви к маленьким людям, природа в лице острых клювов, черных крыльев, пронзительного крика насылает стаю пернатых; Сяоджун прячет лицо в шарфе, Лукас — замирает. Голубиная стая что вестники апокалипсиса, крик — тысячи адских труб; пламя взрывает землю, а сердце вспыхивает сверхновой, пока самый большой на сегодня кошмар опутывает Лукаса. — А ты просто не бойся, — едко выстреливает Сяоджун, почти не испытывая смятения; чужие запутавшиеся ноги и грязь на коленях от падения его сейчас волнуют поразительно мало. Улыбка меркнет единовременно с солнцем, скрывшимся за высотками; вечно смешливый взгляд становится серьезным. Заметно — теперь Лукас понимает. Он растерянный и растрепанный, странно возвышается на этой пустой улице и кажется своим серым пальто сливающимся с мокрым от дождя асфальтом. Те золотые вкрапления пуговиц на рукавах, близ воротника, в петельках — отражения листвы в лужах или сама листва. Потирая большим пальцем костяшки, Лукас топчется на месте и то бросает косые взгляды, то отворачивается. Даже не замечает птиц под ногами и обсыпанного перьями капюшона — трофеи. Хочет что-то сказать, это заметно, но лишь закусывают нижнюю губу и качает головой. А Сяоджун не дожидается первых слов в спину. Он знает, что даже от Лукаса нового ничего не услышит. Пропускает четыре собрания подряд в группе поддержки. В первый день немного мучает совесть и пропадает аппетит; на второй день становится все апатично и проливается тем самым октябрьским дождем — и по настроению, и по земле. На третий день весь день звонки с неизвестного номера — Сяоджун сбрасывает их один за другим и прячется под одеялом от чужой назойливости, мечтая не выходить из дома до самой весны. Впасть в спячку подобно медведю, игнорируя целый мир и внутреннее сумасбродное состояние сломанных качелей. Скрип-скрип, ты все еще ничего не достиг и даже не знаешь, кем стать по жизни хочешь. Скрип-скрип, твоим друзьям замечательно жить без тебя, они максимум навяжут вот такие группы поддержки и раз в месяц напишут узнать, жив ли еще. Скрип-скрип, твоя жизнь не имеет никакого смысла. Смирись. На четвертый день Лукас стучит в дверь ногой и требует немедленно открыть, иначе он вызовет полицию. Сначала Сяоджуну кажется, что происходящее — продолжение дурного ночного кошмара с погонями и ручьями крови. Но потом приходит осознание реальности и ненависть к ней же. Лукас уходить не хочет, сворачивается под дверью собакой побитой, а когда Сяоджун открывает наконец — вместо приветствий долго смотрит и бросает: — Думал помру здесь. И тебе доброе утро. Сяоджун хлопает дверью перед самым его лицом и отходит на пару шагов назад. Вот так: бесцеремонно, без приглашения, без какой-то причины в его жизнь еще не врывались. Лукас? Откуда ты только узнал адрес, не говори, что нашел в регистре группы поддержки? И зачем, главное, если, очевидно, был задет за живое одним вечером, когда Сяоджун ясно расставил все точки. Он такой придурочный, настоящий фрик. Это даже смешно, это невозможно держать в себе — и Сяоджун смеется — и открывает дверь. Лукас буквально закатывается в коридор, сбивая ботинки Сяоджуна, его коллекцию обувных коробок и освежителей воздуха. — Ты оставил меня одного в темном подъезде, а я ужасно боюсь темноты! — надув обиженно губы, Лукас демонстративно еще и закатывает глаза, и прислоняется к стене прямо в своей грязной куртке. — А типа оставаться со мной один на один не боишься? Я, может, маньяк какой-нибудь, — пожимает плечами и закрывает дверь на ключ, так что Лукас вздрагивает от щелчка замка. Но храбрится. — С твоим ростом ты мне не особо страшен, маньяк. Сяоджун жалеет, что не носит стельки даже в домашних тапочках, потому что совершенно нетактичный, непрошенный гость одной фразой нарушает все душевное равновесие Сяоджуна. И подмечает, насколько ниже он в обычной жизни, в пижамных штанах и грязной от кофе и чернил футболке. О боже, в грязной футболке! Очень стыдно. А Лукасу все равно. — Ты давно не появлялся ни на собраниях, ни онлайн, так что я решил сам найти тебя, — и невероятное: извиняюще улыбается, сгорбившись и враз став меньше. — Надеюсь, ты не злишься на меня за это? Я знаю, что иногда меня бывает слишком много, но я правда о тебе волновался. Это так оглушает, что плывет перед глазами; что-то не укладывается в голове, о Сяоджуне волновались — нереальное. Обычно он что-то вроде тени на стене, и никто не замечает, пропади он на день, месяц, год. Невероятно. — Но мы даже толком не знакомы? — Ты классный, поэтому я привязался к тебе. С тобой, типа, интересно. — Откуда ты узнал мой адрес? — Нашел аккаунт парня, с которым у тебя общие фотки, и спросил. Он оказался довольно милым и все рассказал. А еще сказал, что рад, что мы с тобой подружились. Классный, цени его! — Ценю, — буркает под нос и вздыхает. Отвязаться от Лукаса не удастся — и вроде не хочется — остается впустить в свою жизнь. Такого шумного экстру, полную противоположность Сяоджуну и даже более социализированному Куну. Но за окном все сильнее холодает и душа нуждается в человеческом тепле — украсть бы чуть-чуть у Лукаса, он, наверное, даже против не будет. Пока, правда, Сяоджуна трясет от осознания, что настолько близко он общается с тем, кого знает всего-ничего, и позволяет обнимать себя за плечи, будто имеет право быть нормальным человеком с реальными друзьями помимо самоненависти и гнетущей тоски. Спасибо? — Спасибо, Сюйси. Очевидно Лукас не понимает, за что, но улыбается широко и солнечно, освещая темную квартиру Сяоджуна: — Пожалуйста, Сяо. Наверное, самое странное — открываться Лукасу своей историей, которую из целого мира только Кун знает, но все равно целиком не понимает. Жалеет Сяоджуна за его шрамы и просит чуть больше любить себя, навещает время от времени и кидает картинки с шутками, однако на деле этого оказывается разяще мало. Пустота внутри Сяоджуна разрастается, ее ничем не заполнить, она всепоглощающая — особенно ей по душе свет; окна зашторены почти всегда, выход на улицу в кепках с козырьком: тень на лицо, но отчасти чтобы не узнал никто. Лукас слушает внимательно и ничего не говорит; в его застывшей фигуре чувствуется то самое понимание человека, прошедшего через подобное. Только язык уже не поворачивается «фриком» назвать, он так-то лучшего заслуживает. Сяоджун рассказывает, как резал запястья не потому, что тяжело было и умереть хотелось, а потому что другие так делали — и это становилось нормой. Что-то вроде: все причиняют себе боль, если им грустно, наверное, так и должно быть, так и надо спасать свою жалкую жизнь. А причины или последствия? В глупые шестнадцать Сяоджун о них не думал и просто действовал на тогда неконтролируемых эмоциях, что по сути — цунами. Он смывал самого себя, вычищал до искусственного блеска, почти глянца, и старался не отличаться от других. Вот только в моду быстро вошло любить себя и радоваться каждой мелочи, а Сяоджун потерялся в темном лабиринте и не нашел выхода к солнцу. Чужие крупные теплые ладони растирают его, разодранные и маленькие, словно от детского тела того шестнадцатилетки сломленного. — Хочешь, я покажу тебе эту дорогу? Сяоджун не может отказаться. Дождливая серая — от носков кед до самого горизонта; теряется в красноватом закате, в этих малиновых редких росчерках, точно уронили на асфальт ягоды и размазали случайно. Сяоджун идет опустив голову и почти не дыша, у него с утра самого неприятие к себе и желание умереть, лишь бы не ощущать себя настолько ничтожным и маленьким в этом огромном мире. Лукас вчера зарядил настроением легкости и тепла, заставил смеяться без напряжения и расслабиться наконец-то, впервые за долгое время; не было даже чувства тревожности за невыполненные дела, потому что хотелось валяться на диване под глупую комедию и есть пиццу — что они и делали. А сегодня? Время мог потратить на что-то полезное, вместо этого идет на пары, которые посещает пару раз в неделю с надеждой, что отчислят наконец. Ни одного друга в колледже и по нулям желания их заводить. Безжалостно избавлялся от людей, пытающихся завести разговор, потому что — а нужен им он будет вне стен колледжа, после выпуска там или банально на выходных? Вот Кун с детства и до сих пор рядом, пусть и не настолько, как хотелось бы, но все-таки… А школьные остались в школе, в воспоминаниях и на фотографиях из альбома. Даже на сообщения не отвечают, будто так и надо, будто прошлое есть прошлое, а Сяоджун есть — неинтересный мальчик сам себе на уме, который таскал на уроки энциклопедии и отказывался курить дешевые сигареты за школой. Неиронично на ум приходит Лукас с его кучей переписок и друзей хотя бы в социальных сетях — потому что интересный и яркий, знакомится и хватает за руку так независимо и легко, будто друзья тысячу лет, а может и дольше. С ним действительно легко, вот только жаль — у него таких как Сяоджун десятки или сотни, лучшими друзьями не стать никогда, Лукас же со всеми как друг лучший, он полностью обесценивает эти отношения. Нечего и пытаться. Сяоджун с неожиданной злостью пинает кучу пожухлой листвы. Ему хочется хоть для кого-нибудь стать особенным. «Привет, маленький Сяо!» «Да пошел ты к черту со своей жалостью и будто бы желанием помочь, Лукас!» Едва ли Сяоджун с такими мыслями имеет право мечтать о друге. В тоскливом звездопаде одной августовской ночью Сяоджун загадал — нормальную жизнь. Пожалуйста, просто однокурсников таких, чтобы были общие интересы (он забыл, что интересов у него нет вовсе), чтобы хоть один стал ближе, чем просто окружением, и можно было пойти прогуляться как в далеком детстве, где все более понятно и легко, не надо беспокоиться о том, как сильно разочаруешь родителей и учителей, где психологические термины казались абсолютно непонятными, а сейчас что? Аннотация его жизни или скорее подобия жизни, ведь живет он, кажется, лишь когда Кун приезжает на выходные и вытаскивает за город, там лесные тропы и нет совсем людей, там пение птиц и сладкие ягоды на ветвях. Воздух свежий, так что даже задыхающийся повсеместное Сяоджун чувствует вкус кислорода до головокружения. Так сильно порой самому хочется сесть на велосипед и до тех пор педали крутить, пока его из смога слепленный город не скроется за горизонтом, станет сначала точкой чернильной, а позже и вовсе растворится в этих облаках кровавых от расстрелянного заката. Заболят истертые ноги и ладони, горький вкус на языке — стань привычным, лишь бы не застрять в этой тоскливой плоскости, где давит даже пол. Сяоджун собакой избитой воет на полную луну, забывая о приличии и окружающих. Его уничтожительно лупит ледяной дождь, как Иисуса на кресте распиная на асфальте. Чужая ладонь касается щеки, и что-то из слов и вопросительного знака раздается рядом. У Сяоджуна нет мотивации поднимать голову. «Я просто хочу убежать отсюда, пойми меня» «Хорошо, мы убежим, только один звонок?» — Держись крепче, потому что если упадешь, за тобой не вернусь. Сяоджун пальцами цепляется за кожанку Лукаса, она сплошь — мокрая и скользкая, просто близость к самоубийству, за плечи сколько не держись — все равно падение неизбежно. А обнимая за талию, чувствует себя еще более маленьким и неуверенным, разбитым и ничтожным, таким, кого вечно спасать надо. Вот Лукас точно сильный и крутой, он на байке подъезжает, превращая лужи в осколки и оглушая ревом мотора — Сяоджуну почти страшно. Его ладонь контрастно теплая этой погоде и крепче ветра восемь метров в секунду. Их обоих сдувает чертовски сильно, но Сяоджун все равно умоляет уехать отсюда. — Так что случилось, ты расскажешь мне? — кричит Лукас, не оборачиваясь, и его реплики безумно скрадываются погодой; почти не разобрать слова. — Ничего не случилось, — хнычет на ухо в ответ и Лукас то ли понимающе кивает, то ли просто трясет головой, когда мокрая челка Сяоджуна касается его скулы. А на самом деле ничего действительно не случилось, просто внеочередная вспышка внутри чего-то, когда ребра охватывает огнем и сердце задыхается от дыма. — Как ты меня нашел? — Следил от самого дома, потому что хотел поговорить. — Звучит очень страшно. — Знаю, сам боюсь. Пожалуйста, не дави так сильно на живот, мне больно. Неправильно мчаться в дождь по скользкой дороге, у них с Лукасом, очевидно, все шансы умереть этим вечером и перестать страдать. Но страха нет; Сяоджун кладет голову на спину Лукаса, его лопатки даже через куртку — острые; с ним умереть одним вечером под свинцовым небом не так страшно, как одному в холодной квартире с запахом антисептика. Эгоистично, правда — ведь Лукас смерти боится, сам упоминал, и это в нем перманентное, не то что голуби, рептилии, ожоги сигаретные или скрывающиеся во тьме демоны. Лукас. Лукас. Лукас. Что-то внутри дрожит в такт с этим именем, но не болезненно, а скорее под летним ветром трепещуще. Город не разглядеть, как Сяоджун и хотел. Но они продолжают мчаться к горизонту, будто других целей в жизни нет. «Я тоже не прочь сбежать» — читается во взгляде Лукаса под светом одинокого фонаря, когда он оборачивается проверить, что там с Сяо. «Вдвоем почему бы и нет.» Кажется, что он — совершенно без тормозов. Вчера горсть успокоительного и жалобное «не говори никому», потому что собаку встретил с кровожадным оскалом; сегодня зашкаливающее значение на спидометре и свист ветра в ушах, так что их закладывает. Лукас из черного и белого создан, из материи звездной и земной, крылья то ли оборваны, то ли склеены воском, так что давай махнем до солнца и обратно в холодную пучины. Он, наверное, интересный и совсем немного его как человека хочется разгадать — впервые за много лет. — Мы же друзья, Сюйси? Он не слышит и не отвечает, но для себя Сяоджун находит в том, как крепко прижимается к его спине — «да». Дождь заканчивается резко, будто высоко за тучами Бог приворачивает невидимый кран. И даже немного могущественными ладонями раздвигает смог и свинцовые комья облаков, чтобы оголить самый уголок луны. Но Сяоджун не надеется увидеть звезды сегодня. Даже с плохой памятью на имена и лица Сяоджун навсегда запоминает это слева направо: Сычен, Гуаньхэн, Янян, Юньцинь. С сияющими улыбками и коробками в руках; на плечах Сычена — плед теплый и клетчатый, который Сюйси сразу стаскивает и оборачивает вокруг Сяоджуна (и лишь тогда он замечает, как сильно замерз). Представляет их как своих друзей — «парни, спасибо, что приехали!» — и толкает в тесный круг Сяоджуна, вынуждая смотреть им всем в глаза. Сам удерживает руку на плече и смеется какой-то шутке Яняна, так громко, что немного уши как от раскатов грома закладывает. А близ машины — и даже заметить ее удается не сразу — уже горит костер, который черт знает как развели с этим насквозь мокрым хворостом. Шумные друзья Сюйси горячее пламя будто с собой из города захватили, под куртками близ сердца пронесли, чтобы их согреть. Такие хорошие — это непривычно — им сразу хочется доверять. Может быть потому, что Сюйси друзей выбирать умеет. — Ты такой маленький и милый, тебя хочется защищать, — совершенно без предисловия выдает Гуаньхэн, а Юньцинь толкает его локтем в бок. — Эй, у вас нет никаких прав, если вы так не думаете! Сяоджун вот — не думает. Он же с обесцвеченными волосами и в свитере оверсайз скорее неловкий и по существованию своему неудобный, из тех, кто всех заставляет чувствовать себя некомфортно. Есть, конечно, исключения — еще более неловкие. Но их он в расчет не берет. (Сюйси прижимает его к себе и просит не пугать — спасибо) Сычен словно фокусник извлекает восхитительно огромную шуршащую соблазнительно пачку маршмеллоу — что за жизнь в стиле американского сериала для подростков? — и кричит: — Кто быстрее до костра? — Эй, ты первым побежал! Никакой честности! Мокрые ноги и возможность заболеть. Чавканье грязи, плеск луж, разбитых точно зеркала. И так внезапно, но по ощущениям совершенно правильно, закономерно, долгожданно — Сяоджун смеется. Руки Сюйси теплые и надежные, за них держаться хочется вечность, не отпускать никогда. В его взгляде нежность самого сладкого зефира и кофе с молоком ранним утром. Возможно, загаданное на падающую звезду обрести свое спасение в медово-карих глазах сбывается прямо сейчас. В их компании близ костра у каждого на щеках теплые отсветы и улыбки ярче тысячи солнц. — Ты мне уже нравишься, Сяоджун! — Вы все мне тоже. И в теплом кафе их смех — тоже. Сяоджуна сажают в самый центр меж Юньцинем и Гуаньхэнем, разительный контраст роста, но абсолютно идентичный темперамент — они неугомонные. Хозяин грозится выгнать всех под холодный дождь, но Сычен в сотый за вечер раз извиняется и клянется — скрестив пальцы за спиной — что они станут спокойнее, это просто бурная молодость от трех стаканов крепкого кофе вырывается. Сяоджуну смешно, он прогулял пары с глупой отмазкой, а теперь такие же выслушивает, положив голову на чужое плечо. Вот и почему они все дурные такие, совершенно крышесносные? С ними забываешь о боли и страхах просто потому, что некогда в себе копаться — каждый тянет в сторону чего-то интересного и кричит в самое ухо, буквально оглушая. Они такие живые и настоящие, что это порой, посреди дороги — красный на светофоре, но им самоубийственно наплевать — просто сбивает с толка. Впрочем, Сяоджун давно себе пообещал не задумываться и просто наслаждаться. Ведь именно это, кажется, ему когда-то давно — неужели всего неделя с дождливого пикника прошла — посоветовал Сюйси. Который, кстати: — Лукас так и не смог прийти? Сычен переглядывается с Яняном, а тот с Юньцинем, у них на выходе: — А его кто-нибудь позвал? Гуаньхэн качает головой и что-то на дисплее смартфона показывает, не разглядеть; расшифровывает для непонятливых лаконично. — Не смог. — Очень жаль, — Сяоджун вздыхает и думает, что Лукасу, наверное, раф кокосовый понравился бы. Почему он не пришел, если раньше, когда Сяоджун ему писал — всегда был свободен? 09:15 «А на следующей неделе тоже занят?» «Да, прости, много дел в колледже» 09:56 «Прости, не могу врать тебе. Я работаю с психологом, нет настроения гулять» «Разве ты не шел на поправку? Знаешь, даже мне легче…» «Думаю, скоро все будет нормально. Спасибо, что написал» «Омг, не за что. Мы же друзья?» «Друзья» На том конце связи раздается всхлип перед сброшенным звонком. Но Сяоджун не чувствует в себе сил перезвонить. Что-то внутри рвется и ломается, и после недель отлучения от боли это ощущается еще более резко, так что перехватывает дыхание. Сяоджун обнимает себя за голые плечи и длинными пальцами тянется к лопаткам, исцарапанным об шершавые стены подъезда. Где-то над позвонками кожа расходится, обнажая уродливый скелет и всю сущность Сяоджуна, его внутреннюю гниль и плесень на ребрах. Легкие давно пропитаны никотиновыми смолами, потому — отказ от крепких сигарет Гуаньхэна, его самоубийственных дымов с редким привкусом хвои. С окна веет холодом, календарно, по сути: ноябрь, первые полноценные заморозки и почти перманентно затянутое тучами небо. От отсутствия солнечных дней у Сяоджуна настоящая ломка, и внезапно нехватка витамина Д проявляется внутренними изломами. Сычен ладонью теплой проводит от шеи до поясницы и что-то шепчет тихо, не разобрать. Нежно гладит по голове и зарывается в волосы Сяоджуна, бросает не к месту «совсем ведь корни отросли» и — это чувствуется просто по тому, как меняется температура в комнате — улыбается. — Спасибо, что рассказал мне о своем состоянии, Сяо. Я не психолог и не знаю, какие нужно подобрать слова, но я благодарен тебе за то, что ты мне открылся. Знаешь, ты называешь себя морально уродливым, но это не так. Ты прекрасен. Надеюсь, мы сможем тебе помочь полюбить себя хоть чуть-чуть. — Думаешь, меня можно полюбить? — натягивая рубашку и скрывая шрамы своей жизни, Сяоджун спрашивает почти без надежды на положительный ответ. — Совершенно точно можно. Почему-то глубоко внутри живет уверенность, что точно так же ответит Лукас. «Сегодня я рассказал Сычену о своем состоянии. И он принял меня» — Ты действительно сильный. Я завидую тебе… — Я и сильный? Смеешься? Почему ты так решил? Вопрос остается без ответа, а Лукас прощается, прикрываясь важными делами. Пронзительно воют почти зимние ветра; Сяоджун набирает Сычена, потом Юньцина и Яняна. Это непривычно — он больше не одинок — но пьяняще и прекрасно. Ему стоит поблагодарить Лукаса за таких друзей. Куртка Гуаньхэна пахнет парфюмом тяжелым и едким, таким, какой Сяоджун не купит никогда — но сейчас не жалуется; его куртка где-то в баре на вешалке пыльной осталось, потому что Хэн за запястье схватил и потащил на выход, условный код «покурить». Парни не возражали, остались в тепле, на дне стакана еще плещется виски и это лучше скользких заплеванных ступеней — на них от него требуют рассказать правду. — А о чем правду-то? — сегодня нет особых сил и настроения, просто движения на автомате. Сессия подступила слишком близко, а Сяоджун внезапно осознал, насколько много пропустил пар и потратил драгоценное время на созерцание своей кристаллизированной боли. Теперь и оправдать себя не выйдет — последний вечер в баре перед бессонными ночами. Надо энергетиков закупить побольше и кофе крепкого, черного, без молока и сахара. Врач когда-то давно говорил, что в его состоянии нельзя, но в его — это каком? Тоске и зависти по нормальной жизни? Бред, теперь все хорошо, теперь можно. Дожить до лета, а там — отоспится, отдохнет, посетит родителей и извинится за седые волосы. Просто потерпеть. Немного. — Гуаньхэн? — Что с Лукасом творится? Ты вроде сейчас ближе всех с ним общаешься, может, знаешь? Чужая ладонь зажимает рот Сяоджуна неожиданно — он вздрагивает, а Гуаньхэн отступает на шаг назад и врезается в перила. Падает свет так или неон отражается, но в глазах Лукаса плещется что-то опасное. Таким он предстает впервые и чувствуется страшнее его приступов панических атак. Кажется, это залезает глубоко под кожу с зудом, и Сяоджун вертится, когда его прижимают к себе, выбивая из легких воздух. Интонации Лукаса — дамасская сталь. — Если так переживаешь за меня, спросил бы в лицо, а не уединялся с Сяоджуном. Губы Гуаньхэна в горькую усмешку, руки в кулаки. — Да ты ведь никогда не говоришь ничего. Вечно у тебя нормально все, даже если лица нет или дрожишь. — Значит, так нужно. — Значит, таково твое доверие, о котором ты меня умолял? Хочется спросить о чем он, но время не то. Грубо Лукас толкает за дверь, чуть ласковее просит вернуться к остальным, его обращение — как с маленьким ребенком. Может, Сяджун и правда не понимает ничего, но заслуживает узнать, когда сам так обнажает душу, ведь Лукас обижается при — не об этом ли только что говорил Гуаньхэн? — отсутствии доверия. Внезапно ставшая понятной и простой жизнь оборачивается лабиринтом, а Сяоджуну забыли выдать карту. И это невозможно терпеть. Кажется, выбегая, он задевает Лукаса дверью, но это сразу становится неважным. От общества их ему душно до обморока. Закладывает уши — и не слышно окликов. Куртка Гуаньхэна все еще на его плечах. Непонятно зачем: за ней приходит Лукас, у него плечи опущены, в руках пакет — протягивает не глядя, с обветренных губ «ты забыл там» и все еще в сторону смотрит, Сяоджун бледным пятном маячит, но получает ноль внимания. — О чем вы говорили с Гуаньхэнем? Почему ты просто выгнал меня, будто я тебе чужой человек? — Ты знаешь, что не чужой мне. — Возможно, не знаю? Может, сегодня ты боишься меня? И, как в далекий день еще солнечного октября, Сяоджун выстреливает в солнечное сплетение — знакомо Лукас морщится от боли и больше не кажется знакомым и уютным. Что-то в его красивых феминных глазах теперь пугает своей тьмой и загадочностью. А что, в сущности, о нем Сяоджун знает? Сычен на днях спросил: «а познакомились-то вы как? Лукас вроде упоминал, что на тренировке». Сяоджун тогда удивился — он не посещает никакие тренировки — но так и не смог сказать правду; он не умеет по губам читать, но в тот день рассмотрел это немое «только не говори им правду». И соврал. Хах, нет, мы встретились уже после тренировки, я же не знал, что Лукас занимается чем-то. Баскетбол? Ох, это очень классно. Кажется, он не упоминал. Лукас сползает по стене на грязный пол и прячет лицо за ладонями; в дрожи его плечей Сяоджун находит ритм своего лихорадочного сердцебиения. Присаживается рядом и робко касается светлых прядей, корни отросли русым; кажется, что Лукас сейчас замахнется и ударит, Сяоджун подавляет порыв сжаться или убежать. Потому что в их отношениях никогда насилия физического — признайся, моральные избиения в первую неделю стали привычкой — не было. Размазывая точно непрошенные слезы, Лукас всхлипывает и натягивает капюшон худи — от Сяоджуна так не спрячешься. — Кажется, тот, кто помогал мне, не хочет теперь, чтобы я помог ему, — качает головой, пальцами ведя по влажной щеке. — А ведь я правда хочу разобраться. — Тут не в чем разбираться. Просто период такой, ты должен понимать, — то, как дрожит и ломается его голос, внезапно отзывается болью большей, чем можно было ожидать. Сквозь зубы шипит и трет ребра, пожалуйста, только не сейчас. Без невралгии в момент, когда беспокоиться должен он, а не о нем. Лукас тоже задыхается, сипит, отталкивает руку и просит шепотом прощение за слабость — как бы тебе объяснить, что ты и не обязан быть повсеместно сильным. Не с твоим состоянием. Всем ценой себя не поможешь. — Знаешь, я завидую тебе потому, что ты не боишься рассказать о себе, своих чувствах, страхах, мыслях. А я что? Для всех такой крутой, красивый, спортсмен, шутник, а сам скрываю, что в особо тяжелые периоды боюсь даже желе в баночках, потому что оно чертовски сильно напоминает внутренние органы щенка, размазанные по асфальту. Представляешь, одна тойота может за долю секунды лишить жизни маленького лабрадора, который просто играл посреди дороги, не осознавая опасности. Сяоджун кивает — понимает не в той же глубине, что Лукас, но все равно находит в себе отклик — смерть пугающая. — Как я могу кому-то объяснить, что боюсь всего? Конечно, больше всего определенных вещей, но в остальном? Сегодня змей, завтра клоунов, послезавтра осколков стекла. Это слишком странно. — Ты сам говорил, что нельзя стесняться своего состояния. — Я чертовски лицемерен, поверь мне. Уверенности, что объятия лечат — нет, но Сяоджун все равно к себе Лукаса прижимает, потому что словами так хорошо, как друг, не владеет. Может лишь тактильно и теплом своим, лишь гладить по голове и слушать. И каждое слово на вес золота, потому что до этого они таились в чужой душе глубоко-глубоко, точно в бездонной туманной трещине. — Определенных вещей — это каких? — Одиночества и смерти. — Я никогда не оставлю тебя и ты не будешь одиноким, — не заканчивает. Лукас его неожиданно резко отталкивает и смотрит прямо в глаза, его слезы — высохли, его губы искусаны, его лицо осунулось, он теперь весь из углов и острых углем очерченных линий. — Никогда не оставишь? Так вы все давно меня бросили, потому что вам лучше и интереснее без меня. Это можно было бы оспорить, не будь датой последнего сообщения в чате: двадцатое октября. Календарно двадцать седьмое ноября. За окном хлопья снега. Сычен звонит и зовет погулять, но только — Сяоджуна. Лукас вылетает, снова забыв о куртке Гуаньхэна. Но едва ли кому-то это важно сейчас. Старые и зажившие полосы на запястьях вновь кровоточат. И разрастается черная дыра там, где еще недавно было сердце. Сяоджун кидает его в черный список: Сычена. Следом Янян, Гуаньхэн, Юньцин. Кун. Пустые контакты и очищенные переписки, это неправильно, но еще неправильнее то, как он дружит — сплошными трещинами и из крайности в крайность. Скриншот экрана — отправить Лукасу. Эй, а теперь все правильно? Я просто никогда не дружил ни с кем полноценно, прости меня. «Ты глупый такой» «Помоги мне стать умнее» «Прости меня» «???» «Давай встретимся» «Прямо сейчас?» «Да» «Та остановка. Где ты нашел меня. Пожалуйста» Руки Лукаса — чистый лед. Сяоджун растирает их и плачет, его распирает стыд и осознание собственной ничтожности, он не удался как человек и как друг. Сессия завалена и отчисление близко, кажется, врата рая для них закрыты. — Рая не существует, маленький Сяо. — Существует. Существует, пока существуешь ты. — Говоря такие вещи, ты вынуждаешь меня на искренность. — Пожалуйста? — Подойди ближе. Сяоджун — почти вплотную. Меж ними пара сантиметров, не более, а лицо Лукаса совсем близко, так что дыхание горячее на щеках ощущается. От него пахнет кофе и шампунем, смесь ужасно знакомая, из тех, что становятся родными из-за определенных людей. Эй, мы же друзья навсегда, Лукас? «Научи меня варить кофе» — Пожалуйста, обещай, что не отвернешься от меня после того, что я сейчас скажу, хорошо? — Я никогда не отвернусь от тебя, — взгляд Лукаса красноречив, Сяоджун меняет. — Теперь точно никогда. Пальцы Лукаса мнут черное пальто, а в кровь искусанные губы дрожат, он начинает громко, но в конце сходит до шепота и срывается в молчание: — Я гей. Мне нравятся парни и конкретно сейчас мне нравишься… Нравится… Парень. Сяоджун тоже молчит, взглядом — взлетает с той же стаей воронов, что и позади Лукаса. Он чувствует, ему есть, что добавить — но внутренние барьеры мешают, кажется. Как не ищет, отвращения в себе к другу не находит. Сложный Лукас оказывается чуть проще, когда выясняется, чем он отличен от других. — А я знаю того, кто тебе нравится? — попытки улыбнуться, ведь он заслужил это. И сглатывая, Лукас отвечает: на вопрос и улыбкой. — Да. Хорошо его знаешь. Почему-то вспоминается та сцена с Гуаньхенем — наверное он? Но это их дело ведь. — Он хороший человек? — Он вредный и умеет сделать больно, но в целом он чуткий, нежный, красивый и прекрасный друг. Такой, какого Лукас заслуживает. — Будьте счастливы. И спасибо, что рассказал наконец. Почему ты не выглядишь счастливым? 02:19 «Больше всего, оказывается, я боюсь жить» Сычен прорывается сквозь черные списки с Куном и поддерживают с двух сторон Сяоджуна, пока того рвет: кровью. Чертово нервное и от таблеток, и от кофе, и от энергетиков. Это так неправильно. Лукаса находят повешенным с запиской в руках — идентичность сообщению Сяоджуну, что оказывается прощальным. Трясутся руки, дисплей мажется в крови; Сяоджун визжит, глядя в экран на последние в их жизни буквы; мир сужается до размеров тесного туалета, а Сяоджуна продолжает рвать кровью и пульс выходит за границу сотни. Они с Лукасом видят одну на двоих тьму.