После

      Постукивая по столешнице пальцами под аккомпанемент ругани начальника, Мила думает лишь о том, что в школе их к этому не готовили. Воевать и безжалостно убивать их тоже не готовили, а ведь пришлось, но выслушивая очередной выговор в конце ночного дежурства ей даже кажется, что на войне было легче. Там не было заведомо правильных или неправильных решений — было желание жить, бороться и защищать любимых, все остальное значения не имело. Без оглядки кидаться грудью на амбразуру, мчаться сломя голову в гущу событий, глуша инстинкт самосохранения было проще, чем отвечать по уставу, держать лицо и верно служить городу, который так рьяно отвергал предлагаемую защиту.       Война, казалось, закончилась, но изменила Троллинбург до неузнаваемости — на руинах некогда любимого всеми волшебниками сердца Таврики те, кто ещё отчаянно верил в лучшее, на голом энтузиазме и силе идеи отстраивали новую столицу. Только вот их старания раз за разом нещадно разбивались о суровую реальность, настигшую город Трех Волшебников. Идеи Многолика большой популярностью не пользовались, но павшая власть в Таврике не способствовала быстрому восстановлению мира — не всё зло, как оказалось, распространялось одним человеком. Его с головой хватало и в других, и распад Триумвирата стал первой ступенькой на пути в тартарары. Преступность в городе росла, нечисть, некогда выселенная на отдельные улицы и удерживаемая в ежовых рукавицах, распустилась окончательно и находиться на улицах после заката стало невозможно, а улучшений, даже мнимых, не наблюдалось.       Мила подавляет зевок и трёт раскрасневшиеся глаза — ей вообще не по рангу сидеть тут и отчитываться за работу патруля, но кадров отчаянно не хватает, и лучшие разведчики вроде Рудик молча бегают в рядовых по городу, поддерживая порядок. Свои погоны Мила заслужила потом, кровью и болью потерь на войне, а также отличительной работой на Тайный Сыск, вот только беснования кикимор укрощать приходится до сих пор. К своим двадцати четырем у неё в Менгире неоспоримый авторитет, внушающий послужной список и навыки первоклассного боевого мага. А ещё пустота в квартире, личной жизни, и, как водится — сердце. Счастье в работе, да.       — И чтобы я не видел больше на улицах никого без защитных сывороток, — орёт господин Халява так, что стекло в узких окнах штаба мелко дрожит, а молоденькие, только из Думгрота ребята вжимают головы в плечи, послушно кивая своими зелеными головами.       Мила тяжело вздыхает и поглядывает на наручные часы, украшающие её запястье ещё со школы — знатно потускневшие и порядком потертые, но такие чересчур родные. Без пятнадцать семь, значит по дороге домой успеет заскочить в пекарню за завтраком. Сокрушенно вспоминает о том, что дома из еды заплесневевший сыр и парочка яблок, но сил на поход за продуктами не остается. Точно не в этот раз.       — Госпожа Рудик! — начальник ловит её за локоть на выходе из кабинета и Мила со вздохом поворачивается к нему, немного укоризненно стреляя глазами на его заросшее щетиной лицо. Тот немного виновато жмёт плечами. — Отдыхайте, и господин Власов ждёт вас сегодня в три пополудни у себя в кабинете, — а вот это уже интересно, думает Мила, мысленно прикидывая сколько времени у неё при таком раскладе останется на сон. Не часто к самому главе Розыскной Палаты на ковёр зовут.       Рудик кивает, и отсалютовав господину Халяве устало плетется по бесконечным пролетам лестниц вниз. Казалось бы, пол-башни Менгира снесло, а ступенек меньше не стало.

***

      Задача выглядеть адекватно имея в своём распоряжении от силы четыре-пять часов сна в сутки в течение последнего месяца кажется Миле непреодолимой, пока она медленно шагает по длинному коридору к кабинету Власова, оттягивая этот волнующий момент. Рудик даже кажется, что шаги её слышно на весь Менгир несмотря на то, что ноги в тяжелых шнурованных ботинках ступают совершенно бесшумно — на лицо издержки профессии. Неизменно противное, назойливое предчувствие чего-то неприятного мелькает где-то на периферии, и спустя годы уже даже не сильно задевает Милу — она с ним почти что постель делит, чего уж там. Ну отправят её опять в командировку в какую-нибудь деревушку на целую неделю, ну ничего. Плавали — знаем. Главное, абы какого-нибудь недоумка на стажировку в подчинение не сунули, с таким она намучается. Хотя, стал бы её ради этого сам глава вызывать — так, поручение для бухгалтерии.       Димитрий Власов перенял пост скоропостижно скончавшегося Владыки Мстислава — точнее, мерзавца занимавшего его тело — совершенно не случайно: один из лучших боевых магов, знатно отличившихся во время военных действий выделялся необъяснимой внутренней силой, восхищающей Милу и оказывающей удивительный усмирительный эффект на других людей. Девушке он нравится, да и вежливое почтение с нотками уважения, проявляемое в её сторону Власовым, не может не льстить. Хороших новостей Мила, впрочем, не ждет — научилась доверять интуиции.       — Мила, проходи, — с тёплой улыбкой приветствует её господин Власов едва робко постучавшись девушка переступает порог кабинета. — Как твои дела?       Никаких излишеств — большой стол буквой «Т», во главе которого восседает сам глава Розыскной Палаты, несколько стеллажей, заполненных бумагами и книгами, карты и таблицы на стенах, даже несколько картин в рамках. Лёгкая небрежность за рабочим местом совсем не кажется неряшливой — напротив, подчеркивает занятость хозяина кабинета, добавляя ему очков в глазах посетителей. Сам Димитрий заинтересованно осматривает подчиненную, отмечая, что Мила по-прежнему не носит форменных мантий, обходясь короткой кожаной курткой с нашивками Розыскной Палаты и Милиции Троллинбурга, а её длинные волосы по привычке собраны в высокий хвост. Такой он помнит её и три года назад, когда она первой вступила в ряды добровольцев, отстраивающих Троллинбург, а позже законно получила заслуженную должность в Сыске.       — Здравствуйте, — девушка почтительно кивает головой и уверенно выдвигает себе один из стульев, расставленных вдоль стола. — Дела хорошо, не жалуюсь.       — Знаю, что в патруле нелегко, — понимающе смотрит на неё начальник, мысленно отмечая залегшие под глазами девушки тени. Обязательно даст ей отпуск, вот только после этого задания. — Ты молодец, отлично справляешься. Новичков строишь на раз два.       Снисходительная улыбка Власова заставляет Милу слегка смутится — она ведь тоже совсем недавно была такой же неопытной и зелёной, да только вот война закаляет покрепче воды, огня и медных труб.       — Спасибо. Есть причина, по которой я здесь?       Болтать с большим начальником, конечно, приятно и даже лестно в некоторой степени, но Миле не терпится узнать почему её вырвали из кровати единственные доступные ей часы отдыха. Власов это понимает и совсем не осуждает, напротив, смотрит на часы. В запасе пара минут.       — Мила, у меня для тебя есть поручение, граничащее с личной просьбой, — внезапно посерьезнев, произносит мужчина, заставляя девушку подобраться и обратиться в слух. — Ты лучшая в своем деле, и, пожалуй, единственная кому я могу это доверить.       Загадочность Власова подстегивает — Мила не тщеславна ни капли, скорее, объективна, и знает наверняка, что «текучка кадров», как завуалированно именуют в Менгире пропажи и смерти боевых магов и патрульных не оставляет руководящей верхушке обширности выбора.       — В Троллинбург сегодня прибыл один из наших дипломатов, последние годы проведший за границей, представляя интересы Таврики и налаживая контакты с другими магическими обществами, — продолжает волшебник. — У нас есть причины полагать, что в Троллинбурге на него планируется покушение, поэтому в Магическом посольстве коллективно с Розыскной Палатой было принято решение обеспечить данному господину… скажем так, присмотр.       Смысл сказанных Власовым слов доходит до Милы очень медленно, а затем внезапно, словно дубинкой ударяет по голове.       — И присматривать за ним буду я? — переспрашивает волшебница, не в силах поверить, что из ведущего разведчика Тайного Сыска её понизили сначала в патрульные, а теперь вот — в телохранители. Она делает чью угодно работу, только не свою — разведка вон, видимо, и без неё работает.       Мила безотчетно хмурится; давно забытым, нервным движением закусывает губу, и уже открывает рот, чтобы уточнить хотя бы имя данного важного господина, когда её внимание отвлекает шум за дверью — судя по звукам шагов, посетителей двое.       — На кой чёрт мне понадобилась нянька? Я что, сам о себе позаботится не смогу?       Один из них громыхает ботинками и явственно выражает своё недовольство, а Мила застывает. Она слишком хорошо знает этот голос.       Дверь стремительно распахивается, впуская в кабинет высокого темноволосого мужчину, который тут же замирает на пороге. Мила обреченно прикрывает глаза. Этого важного господина она тоже слишком хорошо знает.

***

      Мила Рудик готова поклясться, что не ожидала ещё когда-либо в жизни увидеть эти холодные чёрные глаза неотрывно вглядывающиеся в её, но оказавшись лицом к лицу с их владельцем застыла почти так же, как и при их последней встрече.       Лютов не удосужился тогда попрощаться — он вообще, по сути, и не должен был — только молча вложил в её руку агатовую подвеску, предназначенную защищать её вместо уничтоженной Черной Метки, и поминай как звали. Мила не вспоминала, не думала и даже справок не наводила — они враждовали в Младшем Думе, холодно игнорировали друг друга в Старшем и воевали рука об руку, а больше их ничего не связывает. Почти.       Она бесцеремонно смотрит, жадно впитывает его черты, с отработанной профессиональностью подмечает мелочи и детали в его внешнем облике и ей кажется, что воздуха в кабинете катастрофически мало.       Миле уже давно не шестнадцать и то, как Лютов хорош собой отрицать смысла не видит. Высок, потрясающе сложен — видимо, не совсем уж круглосуточно просиживает задницу в уютном кабинете посольства. Темные волосы по-другому уложены, аристократичное лицо чисто выбрито, чуть более заострённые черты только добавляют мужественности. Подростковой угловатости за ним никогда не наблюдалось, но сейчас — сейчас этот мужчина слишком грациозен и уверен. С таким не хочется спорить. И уж тем более такого не хочется нянчить.       Лютов едва заметно поджимает губы и проходит вглубь кабинета, остановившись напротив Милы, и по-прежнему не отводит от неё взгляда. Рудик запоздало подрывается со своего места, едва не опрокинув стул и гордо вскинув подбородок, выпрямляется. Напряжение в кабинете такое плотное, что его почти можно пощупать.       Первым отмирает господин Власов, явно уловивший перемену в подчиненной, так же как и в вошедшем, и приветственным жестом предлагает гостям присесть.       Вторым мужчиной рядом с Лютовым оказывается какая-то шишка из посольства, то ли его начальник, то ли руководитель какого-то отделения — за речью Власова Мила не следит, не прерывая зрительных баталий с Лютовым. Взгляд отвести приходится лишь тогда, когда глава Розыска произносит её имя:       — Мила наш лучший вариант, — с твёрдой уверенностью объявляет он, в то время как спутник Лютова нечто скептически разглядывает её.       — Напомните мне, — раздается в кабинете низкий, властный голос и Мила отчаянно пытается сообразить откуда в нём эти неизвестные ей до сих пор бархатные нотки, — зачем мне вообще понадобился… присмотр.       Последнее слово он почти выплёвывает, а Мила тут же расслабляется — нет, порядок, это тот же Лютов. Чуть более взрослый, чуть более симпатичный, но всё тот же холодный напыщенный придурок.       А ещё она знает, что никакой терпеливости Власова не хватит разжевывать заезжему и важному господину индюку, почему его драгоценную задницу требуется обеспечить защитой — отдаст приказ, да и всё на том. Как-никак, а рангом он повыше всяких дипломатов с выдающимися родословными будет.       Приговор, по итогу, прост — от господина Нила Лютова не отходить, везде его сопровождать аж до самого отъезда из Троллинбурга. Надежда остается лишь на то, что у такой, очевидно, занятой особы, дел тут будет максимум дней на пару. Рудик и так варится в собственной ярости, не в силах разложить по полочкам в голове каким образом она должна находиться рядом с ним больше десятка минут и не прибить раньше, чем те горе-злоумышленники.       По лицу Лютова определить степень его раздражения оказывается невозможным — подонок мастерски управляется с эмоциями, и по безразличной маске на лице вообще ничего не ясно. Просто привычный вторник из жизни большого господина дипломата. Милу едва ли не колотит, но четкий профессионализм, с которым она уверенно выходит из кабинета и предлагает господину Лютову следовать за ней не подводит — в спину девушка ловит одобрительный взгляд Власова и изогнутую бровь бывшего сокурсника.       Прожигающий её лопатки взгляд отдаёт жаром на кончиках пальцев и груди, но внешне Мила всё так же собрана и спокойна — Лютов молча восхищается. Он вообще давно ею восхищается, а сейчас — до одури. Лютову давно не шестнадцать, но девушка перед ним будоражит его мысли не меньше, чем в Младшем Думе. Уверенная походка, ровная осанка, жесткий взгляд серых глаз и немного осунувшееся бледное лицо — всё выдает в ней тот образ жизни, в котором Рудик добровольно заточена вот уже несколько лет после войны. Она холеному и успешному Лютову с его высокой должностью совсем не ровня, но ему так безбожно плевать, что почти стыдно.       Прохладный воздух вперемешку с пылью и запахом мокрой брусчатки ударяет в ноздри, когда Лютов глубоко вдыхает в себя отголоски прошлого, поспешно оставленного в родном городе, запечатанного на семь замков, болезненного и неприкосновенного. Хоть в чем-то они с Милой схожи — оба трепетно охраняют свои сундуки с воспоминаниями, не приближаясь чересчур близко и ни души не подпуская. Оба друг для друга живое напоминание о той нечеловеческой боли.