And all of my peaches are ruined, bitch.

«Fuck me» — пишет Зеницу у себя на скуле маркером-перманентом. В какой-то степени — делает это вынужденно, ведь тут либо в лоб скажи, либо на лбу (чуть ниже) напиши — по-другому не поймут. После последнего учебного дня в семестре, говорит трио, сидящему на ступеньках дома, который, типа, «их место», «привет», кидает велик, забыв выставить подножку. /Они/ лупят глазками — Иноске начинает по-свински визжать от смеха себе в сгиб локтя, Шинадзугава, оттаяв вторым, спрашивает: — Кому ты это? Агацума ему отвечает «хз». *** Строить из себя альфу было бы просто смешно — Зеницу строил бету. Очень-очень неправильную, очень-очень навязчивую бету. Заглядывал в рот девочкам-омежкам — нет, они ему тоже нравились — избегал мальчиков-альф. Ну, как, сука, избегал. Нечаянно зафрендился с тремя. Считается за избегание, да/нет? Друзей же не ебут. На друзей же не дрочат. Относительная безопасность. Зеницу обкладывался журналами, высчитывал примерную дату первой поздней течки, нажирался шоколада, напивался кофе, потому что они, вроде как, должны её «отодвинуть» — надеялся закончить школу в пиздобольском статусе беты. Но на матеше, когда Зеницу скрёб мелом по доске и вгрызался в опиздохуительно-твёрдый гранит ненужного ему в будущем предмета, кто-то из класса прыснул — «обоссался, что-ли?». А потом в нос ударило нектариновым флёром. Смазка с запахом персика — хоть в баночки набирай, да в аптеках продавай, альфам-гомикам. Насквозь омокревшие в один момент штаны, ломающийся в руке мел, да обморок — охуительная первая течка, ничё не скажешь. До этого никаких симптомов не было — как, сука, так? Где вычитанные с форумов пред-течные спазмы, где желание сесть хоть на бутылку, где хоть что-то, что подсказало бы Зеницу остаться дома в тот день? В пизде. То есть, буквально. Lol. Бфф-шечки потом навестили его в медпункте — Зеницу чуть не подох со стыда. Это не то, что можно назвать внутренней мизогинией — но когда тебе с рождения вдалбливают в голову, что форма твоей пиписьки определяет тебя, как слабого и никчёмного, и что /такой человек, как ты, Зеницу/ не может быть наследником /такого важного человека, как твой дедушка/, а ещё добивают этим кайгаковским «лол, радуйся, что только я тебя чмырю, /мальчик-омега/, вот расскажу всем в школе…» — кукуха немного едет. — Ты как? — спросил тогда Танджиро. И вот, что странно. Вот, что охуенно — у Зеницу потекла слюна. «Агась, — обратился он мысленно сам к себе. — и это ты ещё, тварина похотливая, Генью «собакой» обзывал. Браво-брависсимо тебе, десять из десяти, чё». Зеницу прятал рот за сгибом локтя, полностью напитал ткань школьного свитерка своими слюнями — а после Танджиро подоспели /те/ двое. Зеницу впервые тогда настолько от их запахов прошибло — резких, душных, мускусных, разом взятых и смешанных. Когда они нахонец-то сдрыснули, Зеницу положил себе меж бёдер подушку — и долго-долго, позорно-позорно её ебал — от лубриканта, по ощущениям, она потяжелела грамм на двести. Это была его первая течка. Ужасная и отвратительная. Пошатнувшая доверие — не к трио его долбо-альф. К самому, блядь, себе. Ну, они же, типа, реально, словно братики — вместе с младшей школы, на ночёвках спали в куче-малой, и сколько раз Зеницу не знающим меры вписочникам Генье да Иноске их патлы держал, пока они палёнкой шлакали — не сосчитать же! Сколько раз Танджиро шутил про то, как отпиздит Зеницу, если тот плохо с его сестрёнкой (читать «будующей-зеницувской-девушкой) обращаться будет. А теперь — теперь что? А теперь Зеницу почти каждую ночь представляет, как /они/ его дерут — по одиночке или вместе, или в ебучих комбинациях. Представляет и течёт в свои омежьи прокладки, и дрочит — ладони не просыхают, хорошо ещё, что амбидэкстер. А теперь — что-то в башке его щёлкнуло. Возможно, он просто ебанулся — но. Но. Каминг-аут «ребят, я очень хорни и хочу, чтобы вы меня выебли в течку» — это то, с чего Зеницу запланировал начать каникулы. Ну и хули нет, если да? Каминг-аутнуться то он каминг-аутнулся, но что делать с последствиями, типа охуевшей морды Геночбки, или ржача Хашибиры, или тихого-спокойного ахуя Камадо, спрятанного за «это-же-пошлая-шутка?» фэйсом — Зеницу не придумал. Или придумал. А сказать застыдился. — Ты же сейчас серьёзно? — спрашивает Генья, нервно вертит в пальцах бретель своей чёрной майки. — Нет, Агацума, блядь, что тебе вообще в бошку ударило, дыхни и покажи зрачки мне живо. Зеницу морщится, смотрит себе на кеды. Если бы первым с ним заговорил Танджиро или Иноске — было б намного, намного проще. Генья всё время на взводе, тараторящий, нервный, раздражительный и раздражающий. Генья всегда держался от них как-то особняком, насколько это вообще возможно, когда ходишь с людьми десять лет одним хвостиком. Часто срался с Зеницу и Ино, но влюблённо — за километр видно ведь — смотрел на Танджиро. Зеницу иногда лежал у Геньи на плече или коленях — заебался типа — тянул носом, пытался отыскать слабый перманентный запах, который приклеивался ко всем омегам после первой течки. Но от Геньи несло олд спайсом, экстра-мятной жвачкой и стопроцентным альфячьим пидорством — и ничем больше. /Тогда/ ничем больше. Сейчас от него несло ещё крышесносящим для Агацумы афродизом. Пиздарики. — Да, — Зеницу осмеливается поднять свои лимонные моргала и посмотреть Шинадзугаве прям в влажную темень зрачков. — я серьёзно. Я щас не накуренный и не накирянный. Я просто хочу от вас помощи. — Зеницу вдыхает. Сложно. — Повяжите меня. Я больше не вывожу. Танджиро… Зеницу делает шаг — и сразу отшатывается. Шинадзугава встаёт во весь рост. Стрёмно. — Собака! — окликает его очухавшийся Иноске. — он себя выебать попросил, а не отпиздить, на место живо сядь. — Я даже не думал никого пиздить. Просто оплеуху дать, для профилактики, чтоб фигню не нёс и не бесил почём зря. — Ну-ну, а мне оплеуху дать не хочешь? Ссыкотно? –Ойбля, — Генья цыкает и садится на место. Трясёт ногой. Вытирает лицо ладонью. — Зен, я, конечно… Хорошо, окей, понять я чисто физиологически не могу, но тебе лучше сейчас съебаться. Разговора не выйдет. Ты несёшь какую-то дичь, чес слово. Это полный бред. — Это полный бред, потому что… Генья смотрит на него так, что в животе всё сжимается, горячеет и ухает нахуй вниз. Так зло, остро, по-вольчи. «Это полный бред, потому что ты ревнуешь Танджиро?». /Опять./ /Бесит./ Генья ведёт себя так, будто он замужем за Танджиро сто триллионов миллиардов лет на триллионах и триллионах таких же планет, как эта Земля — Зеницу это никогда не нравилось. Сейчас — не нравится особенно. Потому что Зеницу хочет Танджиро — хочет-хочет-хочет, тупо, быдляцки, использовать в своих целях, а Генья… «Генья, закрой рот, кошка сдохла, хвост облез, заткнись» — сказать хочется, но не можется. Страшно. Возбуждающе. Зеницу пару раз падает, в попытках усесться на велик. И всю ночь, забив на задуманную каникулярку, дрочит на Геньин взгляд. *** Сезонная течка у Зеницу начинается через два дня. Он ищет жильё, чтобы по добру по здорову слинять с дедовской хаты — Кайгаку /заебёт/, а Зеницу на двоюродного братика, в качестве первейшего из первых ёбырей, не согласен, поэтому трясущимися неуклюжими граблями запихивает в трусы эструс-прокладку и закидывает по колёсику от судорог и запаха, а потом печатает Танджиро «НУ КАК??? ПОМНИШЬ ТОТ РАЗГОВОР??? ДА??? СКАЖИ «ДА»!!! ПОЖАЛУЙСТА (МОЖНО К ТЕБЕ?)». Думает от силы секунды три — шлёт то же самое Иноске. Без «пожалуйста», конечно. От того приходит голосовуха: «Лол, ОРУ, совсем хуёво?». Чувствительные уши Зеницы заворачиваются в рулетики-трубочки. «От тебя ещё хуёвей». Танджиро не пишет ничего. На соо висит «не просмотренно». «Генья…» — слабо постанывает Зен в микрофончик телефона. И тут же стирает запись. Генью лучше по этой теме больше трогать, — решает Зеницу. И, в полнейшем к себе отвращении, плетётся на кухню за кофейком, а потом врубает на ноуте порнхаб и раздвигает ноги перед вэбкой. Ну, как-то две течки до этого пережил же. /Ничего страшного/. *** С хатой получается почти сразу — хоть она и похожа на берлогу опустившейся проститутейшн — посуточный съём, санузел, комната с гигантской кроватью-траходромом и /без ничего больше/ — Зеницу пакует в рюкзак самые необходимые вещички, типа зарядки и предметов гигиены, успокаивает себя тем, что подавители ещё кучу времени будут действовать и, глубоко вздыхая, показывает себя этому миру, постепенно высовываясь из-за двери. «Всё пока идёт гладко, — думает Зеницу. — всё окейси, нет проблем». Останавливается у автомата с шипучками, потому что на безрыбье и кола за жизненно необходимый ему сейчас кофе сойдёт. Шарится по карманам джинс, ища мелочовку. И Тут: — Я одолжу тебе, — Генья проталкивает в автомат несколько монет и ждёт в молчании, пока банка не стукается о дно автомата. — я как раз к тебе в гости шёл. Привет, что-ли. Зеницу пьёт колу залпом, в надежде захлебнуться и сдохнуть. /Господизачто/ — Я… — Генья оглядывается кругом, и тянет Зеницу за руку. Тот, конечно, никуда не тянется — не совсем же ещё ебанутый, чтоб послушно следовать за поехавшим на твоём бфф сталкером, пусть он даже тебе и друг. Генья видит это — бросает его ладонь, склоняет голову, будто извиняется. Сглатывает. — Не очень хочется говорить об этом прям /так/… Слушай, я не омега, я не знаю, что ты чувствуешь, но… — Вздох. Резко поднимает голову, смотрит глазами в глаза. — Но если тебе прям /нужно/ — не трогай Танджиро. Я могу тебя повязать. Если нужно. Если хочешь. Не ослышался? По-вя-за-ть? /Повязать/ — Зеницу сглатывает от одного слова — эструс-прокладка промокает насквозь, вся уже в секрете. На секунду — на одну секунду, честно-честно-честно — Зеницу залипает на рот Геньи, и падает в ебучий fantasize — боже, какой охуенный язык пирсингованый, боже, как же охуенно им, наверное, можно отлизать — собрать избыток персиковой смазки, расслабить, наконец, а потом — да, потом вставить, и чтобы можно было почувствовать, как узел постепенно-постепенно, по миллиметру в секунду (было такое сопливое аниме, кажется, Зеницу рыдал, как сучка) /набухает/. — Ты… Зеницу перебивает да подводит его собственное тело — внизу, где мокро и жарко уже, блядь, /до невозможности/ — прошибает током, ноги не держат, ноги подкашиваются — смазка стекает по ногам. Инструкция в тупых колёсах соврала — нихуя блокаторы восемнадцать часов не действуют. Ещё хуже, чем было. Ещё /лучше/, чем было — Генья хватает его на, буквально, лету, и что-то звериное, сучье, заставляет Зеницу тереться об его ногу. В голове некстати играет «grind me down». Ебучая банка, естественно, выпадает из рук Зеницу, как сам Зеницу — из реальности. — Я предлагаю тебе, — голос у Геньи дрожит, румянец постепенно сжирает лицо. — прямо сейчас. Но мы не ввязываем в это Танджиро. Зеницу уже не слушает — молчит и слюнявит чужую ветровку, растирает проступившую через собственные штаны смазку по чужим штанам, пока Генья затаскивает его в Старбакс. Генья делает заказ — чтоб не гнали из w/c — и тащит Агацуму в этот самый w/c. Снимает с чужих плеч рюкзак, щёлкает пуговкой на чужих джинсах, тянет вниз язычек чужой молнии, тянет вниз резинку чужих боксёров, садится на колени, пока перед его лицом не оказывается курчавый треугольник. А под треугольником — розовые девчачьи складки — мокрые, блестящие, будто говорящие «ммм, здравствуйте, Генья Шинадзугава, с тринадцати лет дрочивший онли на гомо-порно, и что вы думаете с нами, сука, делать?». Зеницу уже откровенно в хлам от ситуации, а у Геньи хватает мозговой клетки лишь на то, чтобы спросить: — Что мне делать? В принципе — и на том спасибо. Зеницу давит ему на затылок и вжимает лицом в золотистые волосы внизу. /что-нибудь. пожалуйста, сделай с этим хоть что-нибудь/. Генья как ни странно, больше не тупит. Высовывает свой охуенный язык, отодвигает пальцем большую складку, понимает — смазка хоть и пахнет приторно, но на вкус солёная — пиздец. Но терпеть можно. Можно. На пробу лижет — и хватка на его волосах становится болезненнее. Ауч. Зеницу начинает шепчать бредятину вроде «съешь меня» — Генья ведётся, и царапает его клыками по бедру. «Просто что-то с этим сделать. Просто. Успокойся». Генья даже не уверен, что испытывает возбуждение. Но, если после этого Зеницу рил отъебётся от Танджиро с этой тупой вязкой — всё было не зря. Генья зажмуривает глаза и ещё плотнее вжимается во влажные текущие губы лицом. «Может, — думает. — даже не придётся вязаться, если хорошо поработать языком.» Типа, если пройтись по нежной коже предельно осторожно, и аккуратно придавливать пирсингом всё самое чувствительное. Не во всём же Шинадзугаве Генье быть бесполезным, как говорил (не со зла, конечно же не со зла) его брат? Секрет стекает по языку в горло. Зеницу — будто фабрика — льёт его, кажется, литрами. Зеницу стонет, подмахивает, насаживается — как же ему стыдно. Как же ему охуенно. Ебаться в тесной кабине старбаксовского сральника с одним из лучших друзей, пока вам готовят тыквенно-пряный латте и эспрессо, простой, как три копейки, но не три копейки стоящий. — Вставь мне, — шепчет, царапая Генью по вискам. Пытаясь глубже ввести его язык. — пожалуйста. Я же сейчас как человек кончусь. «Танджиро» — думает Генья, и сплёвывает солёное на пол. Стаскивает штаны, да встаёт с колен, шарится по карманам, ища презик. Надрачивает, жмурясь до белых вспышек. «Зеницу нужно. Просто нужно. Всё». Раскатывает резинку по стволу — клубничная, тонкая, для минета, поэтому Генья (аж смешно) уже молиться готов за то, чтоб не обкончаться нечаянно, не навязать им с Зеницу ещё больше проблемесов. — Как мне… Зеницу, до смешного внезапно, хватает его за член, тянет его за самый узел, раздвигает себя двумя пальцами, вставляет — орёт. Хотел бы орать — Генья зажимает ему рот рукой, терпит слюни, текущие по ладошке. И Зеницу двигается быстро, рвано, пиздато — у Геньи стояк чисто по физиологии. — Божеблядь, — бормочет Зеницу, закатывая глаза, как тяночки из хентая. — давай уже. Старается насадиться на узел, пока тот ещё совсем не распух, воет от быстрой смены темпа. Вот сейчас зайдет кто-то — будет пиздец. Хочется /поскорее/ кончить, сказать бай-бай ебаной течке, утереться салфетками, налепить прокладку на изнанку штанов (трусы склизкие и мокрые насквозь, серьёзно, пошли они нахуй) и поскорее попиздовать на съёмную коморку. И чтобы без эксцессов, а пока: — Тише-тише-тише-тише… — поскуливает Зеницу. Шире раздвигает ноги, когда узел начинает набухать. — Блядь, не двигайся, я сейчас помру. Генья послушно останавливается и ждёт. Зеницу сжимается, то ли выталкивая, то ли вгоняя в себя глубже. Подстраивается под кнот — тот уже с кулак размером. Это чё. Это чё, охуеть. Ему не хватает миллиарда литров смазки? Узел проходит туго — Зеницу закусывает губу. Ни капельки они друг другу не подходят — ожидаемо — но Зеницу продолжает пытаться, лишь бы припадок сшёл, лишь бы дотрахаться, забрать кофе, накупить шоколадок, и /да-да-да/ — закрыться в квартирке до конца течки и каникул. Генья осторожно толкается. Блядь. Да. Генья опять замирает — слушает. На этот раз вошёл полностью — и Зеницу царапает ему шею до крови, ловит, как рыбёшка, воздух ртом, и слюна густо стекает по его подбородку, оседает на найковской толстовке. — Ты…а…бля-я-я. — Больно? Зеницу мотает головой, случайно задевая Генью чёлкой по глазам, и снова начинается сжиматься — не разрешает Генье выходить. Узел охуенный. Зеницу теперь даже немножечко понимает, почему Генья ебётся с альфами. — Бля, — Зеницу запрокидывает голову, чуть не тыкаясь темечком в стену. — я щас… — Чихнёшь? — Кончу, пидор. — Ага, ясно. — Двинься. Он и двигается — назад. Чужое нутро припадочно доит головку — пиздец какой-то. В Зеницу орёт древнейший омежий завет «сесть-на-хуй» — он игнорит, насколько это возможно, когда ты уже вытрахан. Выталкивает Генью из себя и — ебаные инстинкти, ебаные в жопу инстинкты — взгрызается в чужое плечо. Генья отпускает его, чтобы помочь ему и себе руками — Зеницу шатается, чуть не падает, и спасает его только широкая шершавая ладонь, круговыми движениями полирующая его внизу. Зеницу мычит и пускает слюни, и лежит щекой на своей же метке, оставленной у Геньи на плече. Кончает с мыслью — не, ну пиздец, что сказать. Съезжает по стеночке с мыслю — попустило. Рили легче. Рили. Боже, наконец-то. Фух. — В джинсах салфетки, — говорит-заплетается-в-словах, пока Генья ещё /занят делом/. Спать пиздец хочется. /Кофе/ /Скорее, кофе/ Укус на плече Геньи пухнет. Вау. Что-то подсказывает Зеницу, что в чём-то они проебались — да и эспрессо какой-то отчаянно-невкусный — но когда тебя, выебанного, под локоток выводят из кафехи, как-то это всё, что-ли… Неважно? *** «Я шлюха» — говорит себе Зеницу утром. Пиздец, конечно. А как выживают те несчастные, у которых течка в тринадцать, например, начинается? Это же у большинства так. Как живёт это /большинство/? Зеницу не думает, что оно ебётся с малолетства направо и налево — а поэтому включает «хэллоу, самоосуждение, май олд фрэнд» муд. Можно ж было перетерпеть, наверное. Но нет. Подстилился под Шинадзугаву, как сучка. «Хорошо, — Зеницу вспоминает старую проверенную Иносовскую методу. — проебался. И что теперь, обосраться с горя?». Становится действительно капельку — капелюшечку — легче. Прилива моральных сил хватает даже на то, чтоб взбить жидкое тесто в тарелочке и начать колдовать себе омурайсу. Пока лук и рис шкварчат и брызгают в кипящем масле, Зеницу лезет ладонью себе под футболку — щупает живот. Нигде ничего не тянет. Слабо выделяющийся секрет успевает впитываться в сложенную марлю — всю упаковку прокладосов Зеницу проебал ещё вчера. «Попустило». «И никто не умер из-за того, что я один раз занялся сексом». Кроме, конечно, самоуважения, пиздец, отодрали в кабинке туалета, надо же, что за дешёвая постановочная порнуха, алло, это бразерс, вы тут шлюху потеряли». Вдох. Зеницу забивает на сервировку, и тупо заливает начинку подвзбитыми желтками. Потом бахает полбанки кетчупа и, с дымящейся тарелкой в руках, садится на табурет, за подоконник — о столах в этой хибарке только и мечтать, конечно. 11:47 Shin_Gen «что мне делать?» И внизу — фотка. Зеницу думает — «Сука. Я же ем» и запивает ком в горле горячей ванильной «парашей-три-в-одном». Метка на плече у Геньи огромная, вспухшая, розово-красная. Даже через фотку можно почувствовать, как болезненно и горячо она пульсирует. «Я не знаю. Я, блядь, не знаю. Прости-прости-прочти-прости, Генья, блядь, пиздец, лучше бы я сдох, прости». От чистого сердца. Ноги стыдливо сводятся, слёзы стыдливо текут, ком пережёванного томатно-яичного месива застряёт в горле. Тоже стыдливо. «Это не помогло бы, — печатает Генья. — смерть твоя. Чё делать, ни лёд, сука, не помогает, ни мазь.» «Чё делать?». Зеницу запивает застрявшую в глотке еду и шумно ставит чашку на стол. Потихоньку успокаивается, смахивает с себя вину, приводит в порядок дыхание. Течка у него, в любом случае, продолжается. Интересно, можно ли наглеть, если Генья сам предложил? «Чё делать?» — М, алло… Ты можешь ко мне приехать?