Воронья преданность.

      Диаваль был удивлен. Удивлен, как никогда прежде, когда услышал те слова, о которых он даже не мог и мечтать. Слова, что его Госпожа скучала по нему. Первым, что сразу пришло на ум, было: — Головой что ли ударились? Затем пришло осознание, и он не мог понять, почему отреагировал именно так, тут же осекая себя за непозволительную дерзость в ее адрес, ожидая гнева. В это просто не верилось. Она не могла скучать по нему. Малефисента, видя его растерянность, приподняла уголки губ. Ее снисходительная улыбка, греющая душу, снова озарила ее лицо, и она, пожав плечами, ответила: — Возможно. Диаваль запомнил этот момент надолго, и тогда на миг ему даже показалось, что они были как старые приятели. Будто между ними не было никогда никаких напряженных отношений, как госпожи и её слуги, будто между ними не было стены, которую Малефисента возвела, чтобы защитить себя от жестокости окружающего мира. Чтобы снова не обжечься. Чтобы больше не было больно. Ворон даже позволил себе подумать, что все было не зря. Что двадцать один год верной службы все же принес свои плоды. Двадцать один год… Диаваль до сих пор не понимал, как шестнадцать лет перетекли в двадцать один год, ведь еще тогда, пять лет назад, когда к Малефисенте вернулись ее крылья, он мог попросить у нее свободу. Он был ее крыльями, ее глазами в небе, но она обрела свои, к чему же теперь нужен был он? Ответ был как на ладони. Ни к чему. Но несмотря на это, удивительно было то, что она не прогнала его, а он в свою очередь не потребовал свободы. Единственным нормальным объяснением этого, пришедшим на ум стало: им было и так хорошо. Да, он был вороном, обращенным в человека, в такое ужасное по его мнению существо (к слову Малефисента разделяла его мнение), но все же он привык. Возможно, в нем просто проснулось что-то человеческое, то, с чем стало сложнее расстаться по истечении времени. Тут уже, наверное, ключевую роль сыграли шестнадцать лет, проведенные рядом с чудищем. Человеческим ребенком, когда-то по глупости, а если быть точнее из-за ненависти и злости, которые затмили все сознание Малефисенты, проклятым его Госпожой. Аврора была невероятной, волшебной. Диаваль бы даже сказал не менее волшебной, чем сама фея, хоть «чудище» и не обладало никакими силами. Достаточно было того, что принцесса смогла пробудить в его Госпоже материнские чувства, а также столь забытые любовь и привязанность к кому-либо. Ненависть и злость, что на протяжении долгих лет жили в сердце Малефисенты, постепенно стали уходить на задний план, когда та стала узнавать Аврору лучше, видя, что она не такая, как ее отец, и окончательно ушли, когда она осознала важность «чудища» для нее и попыталась спасти. И кто бы мог подумать, что именно ей под силу будет снять собственное проклятие (в снятие которого она, между прочим, не верила никогда), а поцелуем «истинной любви» станет ее поцелуй. Поцелуй, полный любви матери к дочери. Диаваль никогда не осуждал поступков Малефисенты, понимая, что пока он не узнает, что заставило ту стать такой, он не имеет на это никакого права. Она излучала власть, заставляя подчиняться ей, обладала уверенностью в себе и решительностью, отличалась чрезмерной холодностью и мрачностью, грубостью. И ворон точно знал, что за этим что-то стоит, и это что-то большое и глубокое, что сломило ее. Когда же постепенно он стал узнавать что-то о ней, а все части пазла позднее сложились в одну большую картину, ворон проникся к ней и даже сочувствовал, прекрасно понимая, что узнай об этом колдунья, нужно ждать беды — она терпеть не могла жалость. Гордая и сильная. Узнавая ее больше и больше, двадцать один год рядом с ней пролетел слишком незаметно, так же как и возросла его привязанность к ней. Спустя неделю после последнего сражения, во время которого Малефисента погибла и возродилась (благодаря тому, что является потомком феникса), она уже во всю погрязла в делах своего племени, которому больше не нужно было прятаться, на пару с Борра, что не могло не смущать. Не замечать его многочисленные взгляды в ее сторону было сложно, а видеть его «случайные» касания…и вовсе невыносимо. Но все же где-то внутри Диаваль понимал, что так будет лучше, и что он подходит ей больше, чем какая-то птица, хотя бы только потому что имеет такие же рога (но у нее они все равно красивее) и крылья под два метра в длину. Решение уйти стало спонтанным. *** Малефисента обходила свои владения вновь, в надежде наткнуться на этого безответственного ворона, что заставил изрядно ее волноваться. Его слова до сих пор эхом звучали где-то на подкорке сознания, заставляя о многом задуматься. «Почему вы не прогнали меня? К вам вернулись крылья, какой теперь толк от меня?» Малефисента тогда спешила к племени и сказала, что они это обсудят, когда она вернется. Правда, когда она вернулась, обсуждать это уже было не с кем. Диаваль ушел, и так пролетело три дня. Колдунья просто не понимала, что он имел ввиду. Значило ли это, что он был несчастен и хотел уйти все эти годы? Но тогда возникал другой вопрос: почему он не попросил ее? Неужели считал настолько ужасной и бессердечной, не способной сделать что-то доброе? А как же спасение Авроры? Хотя это был бы совершенно неудачный пример, учитывая, что спасать ту пришлось от ее же проклятия. В сознании всплыли слова Диаваля. «Я буду служить тебе…верой и правдой». Точно, вороны отличаются своей преданностью. Но он ведь не клялся ей в верности до конца своей жизни. Что же это тогда? Мысли менялись одна за другой, в то время как могущественная фея оказалась у пруда. Рядом с ним кишела разная волшебная нечисть, больше не прятавшаяся от нее, потому что необходимости в этом не было. Она вроде как теперь добрая. Обведя всех взглядом, Малефисента примостилась в своем излюбленном месте — в тени ивы, откуда открывался прекрасный вид, и где лучи солнца не могли достать до нее, столь привыкшую к темноте. Она выглядела незаинтересованной во всем происходящем вокруг, скучающей, пока её глаза не зацепились за мелькнувшую на другой стороне пруда знакомую черную макушку. Так же как быстро появился, и исчез. «Несносная птица. От меня не уйдешь». Поднявшись — теперь это делать было легко, посох больше не требовался, а движения наполнились свойственной ей с рождения грацией — Малефисента двинулась в чащу леса на поиски, теперь точно зная, что найдет его. *** Диаваль был в ужасном настроении третьи сутки, не имея возможности перевоплотиться, и вынужденный передвигаться на своих двоих. Конечно, никого, кроме себя самого, в этом винить было нельзя, ведь это он сам ушел, не дождавшись возвращения феи, дабы та обратила его в птицу, не желая пересекаться с ней. Увидев бы ее вновь, Диаваль просто не смог бы уйти, давно признав поражение и осознав, что Малефисента для него нечто большее, чем Госпожа. Будучи владелицей его жизни, она стала Владелицей его сердца, разума и души. А он похоже и не был против, ведь она была прекрасна во всех смыслах, и если уж не любить, то хотя бы восхищаться ею должен был каждый. Тропинка становилась все уже и уже, а деревья не давали прохода свету. Он все еще находился на территории владений Малефисенты, что снова получила эти земли в свое пользование после замужества Авроры, которая теперь не могла присматривать за сказочным королевством постоянно. Сомнения одолевали ворона, и это была одна из причин почему он все еще был здесь. Другой же было желание, чтобы за ними пришла его фея. Диаваль вздрогнул, когда на плечо опустилась чья-то рука, мысленно выругнувшись и понадеявшись, что это может быть Аврора, хотя он уже четко знал, кто стоит у него за спиной. Он чувствовал ее. Медленно обернувшись, Диаваль увидел Малефисенту, что смотрела на него, на ее лице нельзя было разглядеть ни одной эмоции. — И как этот понимать? — вопрос, прозвучавший как гром среди ясного неба, разрезал лесную тишину. — Я думал, что больше не нужен, — ворон отводит взгляд в сторону, заставляя Малефисенту смягчиться и улыбнуться. — Да ну? — Не смейтесь. Я был вашими крыльями, глазами, от меня была польза. Я даже был рад, что хоть кому-то могу помочь, помимо себя. А теперь…мы спасли Аврору, королевство, Вы обрели сородичей, которые будут о вас заботиться…я больше не нужен, как бы прискорбно это ни звучало. — Глупая птица, — она треплет его по кудрявым, немного спутанным волосам, а затем продолжает, — после всего произошедшего ты думал, что сможешь просто взять и уйти? После стольких лет? Мой самый верный и надежный друг хочет оставить меня? Диаваль не может сдержать ответной улыбки, видя и окончательно убеждаясь в том, что этот двадцать один год не прошел зря, а принес плоды. Она привязалась к нему и открылась, став еще лучше, прекраснее в его глазах, показала себя настоящую. Когда-то обиженную жизнью девочку, в тайне мечтающую о любви и внимании. Готов ли он ее оставить? Стать еще одним человеком, что предаст ее доверие? — Нет. Он знает, что нужен ей, и пока она не передумает, он будет рядом. А знать, что та уже никогда не передумает, ему необязательно. Малефисента протягивает к нему руку, а на лице по-прежнему та самая ее улыбка, что греет душу: — Идем домой, Диаваль. Он, ни на секунду не сомневаясь, берет ее за руку, и идет нога в ногу с ней. В этот миг Диаваль осознает, что всегда будет следовать за ней, никогда не покидая ее надолго, а его домом станет она. — Куда вы, туда и я, моя Госпожа.