Kiss me, kill me

И пока эта муха будет гладить свои лапки, Я буду говорить, что у меня все в порядке.

      — Хезер, — медсестра перекрывает клапан опустевшей капельницы, вытаскивает иглу из моей руки и клеит на место укола марлевую стерильную салфетку, слишком переигрывая в тёплой улыбке. — Готова ехать домой? Твоя мама уже здесь.       — Конечно, — я растягиваю сухие губы, надеясь, что в тот момент мое выражение лица хоть немного похоже на оптимистичное.       — Как себя чувствуешь?       — Замечательно, — прикладываю титанические усилия, чтобы звучало правдоподобно.       Разве дела без тебя могут идти хорошо? Разве дела без тебя вообще могут как-то идти? Мир вокруг меня остановился в 12:08 20 апреля 1999 года, но все вокруг упорно продолжают делать вид, что время идёт вперёд. Здесь все такие наивные. Вроде бы умные люди с учеными степенями, но почему-то искренне убеждены в том, что антидепрессантами и транквилизаторами можно залечить дыру в груди.       — Родная моя, моя доченька! — едва ли не плача, мама бросается на меня с объятиями. Я даже не пытаюсь увернуться, хотя жалость — последнее, в чем я нуждаюсь теперь. Мне все равно, я не могу ни злиться, ни обижаться на ее излишнюю сентиментальность. Все мои эмоции и чувства умерли вместе с тобой, выстрелив себе в небо из помпового обреза.       — Солнышко, теперь все будет хорошо, — дрожащим голосом говорит мама. — Ты ведь в порядке? Скажи, что ты в порядке…

В среднем человек в день может врать до двухсот тысяч раз. Вот и я солгу сейчас.

      — Я в порядке, мам.       — Теперь все будет хорошо, все будет хорошо, — лепечет она, будто вторит молитве. Мать в хаотичном порядке водит руками по моей все ещё перевязанной спине, будто проверяя, цела я или нет. Нет, не цела, но дело не в физической ране.       — Я почти собрала документы для твоего перевода в школу Денвера, — говорит мама, и я отвлекаюсь от проплывающих за окном пейзажей.       — Мам, я хочу остаться в Колумбайн, — твёрдо говорю я.       — Что? — в глазах матери через зеркало заднего вида я вижу смятение. Ее руки сдавливают руль сильнее, чем обычно.       — Я хочу закончить Колумбайн.       — Обсудим это позже, — дрожащим голосом вполголоса произносит она.       Но обсуждать было нечего. Ни в чем я не была сейчас так уверена, как в том, что мне нужно быть там, где ты убил мою жизнь.       Я возвращаюсь в комнату, которую перестала считать своей после твоего очередного ночного визита через окно. Когда дергаю ручку, на секунду мне кажется, что я открою дверь, а там на краю кровати, как и всегда, будешь сидеть ты. Но я переступаю порог, и меня лишь встречает объятиями холод воспоминаний, в которых мы сидим и шёпотом делим друг с другом ненависть к школьной иерархии.

А потом ты уйдешь, ты уйдешь, а я останусь. Станет странное сердце, бестолковая усталость…

      Помню, как отчаянно стучало сердце каждый раз, когда оказывался рядом. Гоняемая по организму с удвоенной скоростью, кровь болезненно билась о стенки вен и сосудов, так и норовя разорвать их все разом. Сейчас я почти не чувствую собственного пульса, и это ещё одна причина думать, что я умерла вместе с тобой. Или сердце просто устало биться. Может, ему нет смысла биться, если мы больше не ходим под одним небом.

И я буду бояться остаться один на один с этой комнатой цветных пелерин, тобою связанных на мне пелерин.

      Я прохожу в центр комнаты, приближаюсь к окну, проводя подушечками пальцев по деревянному выбеленному подоконнику, к которому ты прикасался, пожалуй, почаще моего. Подхожу к кровати и осторожно сажусь на край, будто боясь спугнуть память, молчаливо хранимую четырьмя стенами и каждым предметом мебели в них. Кладу ладонь на мягкую пелерину, и ощущение того, как ты накрывал ею наши переплетенные тела по ночам, с воздухом пустой комнаты проникает в легкие и оседает в них парами свинца. Больно.

Целуй меня, целуй меня, целуй меня…

      Я нашептываю тебе каждую секунду, я прошу тебя, я молю тебя. Ты щедрый Бог, и даришь мне поцелуи, от которых из-за нехватки воздуха перехватывает дыхание. Я боюсь смерти от удушья, но мне мало твоих прикосновений, и я готова задохнуться от твоих поцелуев. Ты требователен, ты такой же собственник, как и я, и пока твои руки властно стискивают запястья до багровой синевы, которую я буду прятать под длинными рукавами рубашек оверсайз, пока ты больно кусаешь мои губы до крови, я лишь счастливо улыбаюсь. Это наш особый вид тишины, нарушаемой только звуками рваных поцелуев.

Целуй меня, пока лучи не целятся в нас, пока еще мы что-то чувствуем, пока мы еще здесь.

      Я слышу шум лопастей вертолета на фоне пожарной сигнализации, разрывающихся сирен полицейских машин, выстрелов и бьющегося стекла. Но все звуки кажутся такими далекими, пока я вижу твоё лицо перед собой. Твой нос разбит отдачей дробовика, ты тяжело дышишь и периодически с опаской смотришь на Дилана, ведущего перестрелку с полицией сквозь окна библиотеки. Мы сидим у стены рядом с панорамными окнами вне зоны досягаемости пуль. Твои ноги вытянуты, а мои перекинуты через твои бёдра. Я не хочу думать, что будет через секунду, и утыкаюсь носом в твою шею. Мы ещё здесь. И я снова прошу своего Бога поцеловать меня.

Целуй меня, я ненавижу когда ты так нужен. Потом ведь все намного может быть хуже. Ты выдыхаешь, у нас есть час, один час…

      Твои губы ядом выжигают узоры на моих губах и шее, возвращая меня в недалекое прошлое, где наш особый вид тишины исчислялся минутами до восхода солнца, а не пулями, одна за другой таранившими окна библиотеки. Я ненавижу факт того, что каждое мое следующее мгновение может оказаться последним не по твоей воле, и с каждой секундой нашего последнего часа нуждаюсь в тебе все больше.

Твои руки теплы, значит выстрел будет метким.

      Я знаю твой план от корки до корки. В ночь в твоём доме, когда ты демонстрируешь мне помповое ружьё — лишь малую часть оружейного арсенала, — я приставляю его дуло к своему виску, пока твои пальцы сжимают рукоять. Безмолвно, на уровне жестов и сплетения рук мы договариваемся, что я пополню список жертв. Так худший из вариантов становится единственно верным. Но спустя пару дней я просыпаюсь в реанимации с огнестрельным в спину и узнаю, что ты ушёл без меня.

И я буду молчать — никогда, нигде об этом.