Огоньки

                    За окнами их кухоньки порхали рваные хлопья пепла.              Весна уже была давно позади, наступило лето. А город как будто спал, укрывшись сизым одеялом сугробов из золы. Болезненная серость — вот и всё, что было видно вокруг, даже воздух пропитался этим серым туманом, став густым и тяжелым.              В их кухоньке Юнги каждый день включал светильник. Разноцветные стеклышки окрашивали всё вокруг мягкими бликами. Красными, зелеными, синими, желтыми. Это создавало уют, грело душу. И, кажется, только это спасало от мрака реального мира.              Было раннее утро. Чонгук допивал свой несладкий чай и бездумно смотрел в стену.              — Рассвет сегодня просто великолепный, — с теплом в голосе вздохнул Юнги. Он сидел прямо на столе и смотрел в окно. В это непроглядно-серое полотно. Смотрел с нежностью и улыбался. Он, как обычно, воображал, что нет всего этого ужаса. Нет погибшего города, где они оказались в ловушке, нет едва-едва проглядывавшего сквозь смог пятнышка луны, нет над головой этой перегоревшей лампочки в люстре, которую уже не на что заменить.              Чонгук был на многое готов ради этой ласковой улыбки, готов был многое отдать, чтобы снова увидеть ее на любимом лице. Вот только теперь она заставляла сердце разрываться от боли. Чонгук невнятно согласился, осторожно касаясь ладонью чужого колена. В груди щемило. Из легких рвался наружу тяжелый и надрывный кашель с хрипотцой. Чонгук едва успел перехватить его шарфом.              — Это солнце завораживает, правда? Яркое и такое теплое.              — Знаешь, — прошептал Чонгук, опуская взгляд, — а мое солнце намного теплее. Оно не самое яркое, наверное, но зато самое мое, и всегда согреет любовью.              Его волос коснулись чужие пальцы. Чонгук с трудом сдержал новый приступ кашля, напрягаясь всем телом, содрагаясь и жмурясь. А Юнги всё не отрывал взгляда от окна. Он воображал, что видит очаровывающие красно-розовые облака, разукрашенные утренним солнцем, видит изумрудные кляксы крон в парке, мелкие капли ярких цветов на газонах. Он воображал, что слышит шорохи ветра, пробегающего по знакомым улицам, играя с волосами случайных прохожих. Воображал, что вдыхает глубоко-глубоко манящий аромат сладких булочек и соседней пекарни, такой родной и вкусный аромат… вместо запаха гари, пропитавшего насквозь этот город, эти дома, этих людей. И каждая светлая мысль в его сознании теперь приводила к тоске.              — Может, прогуляемся? — спросил Юнги тихонько. — Мы так давно не ходили на наше озеро. Жаль, что пропустили цветение слив… я больше всего мечтаю снова увидеть это розово-красное море цветов. Сходим на озеро?              — Разумеется, — шепнул Чонгук и, уложив голову Юнги на колени, зажмурился. Так было спокойнее. Так он не видел, что даже на их кухоньке всё давно изменилось — остыло и помрачнело. Вот только даже так… перед глазами всё порхал этот пепел.              Грудь будто сковало льдом, в легкие впились сотни иголок. Весь воздух вырвался прочь с рваным выдохом, а снова вздохнуть не получалось. Чонгук скривился, стискивая кулаки. В тот момент он понял, что не может себе позволить ждать дольше. Из последних сил превозмогая боль, он встал и заставил себя натянуто улыбнуться.              — Я схожу к соседям, — заявил он, стараясь выглядеть и звучать как можно спокойнее. — Помой посуду, ладно? А потом будешь снова смотреть в окно… Я скоро.              Легко коснувшись губами холодной шеи Юнги, он спешно вышел, не дав ответить. Юнги вздохнул, сполз со стола и собрал оставшуюся после скудного завтрака посуду. Вода в их доме пока еще кое-как текла тоненькой струйкой, но ледяная, от которой сводило пальцы. Наскоро вымыв тарелки и кружки, Юнги разложил их на полотенце и вытер замерзшие руки.              — Что ж, окно, — горько усмехнулся он.              Любоваться пейзажем уже не хотелось, но ноги сами сделали несколько шагов по маленькой кухне. И тоскливый серый туман тут же разлился по сознанию. Сколько же времени он провел у окна, смотря на свой погибающий мирок? Эта картина отпечаталась в его голове. И даже с закрытыми глазами Юнги мог вспомнить каждую черточку. Он помнил все эти слабые пятнышки света в окнах дома напротив. В окнах тех, кто еще жив. Постепенно пятнышек становилось меньше, и Юнги смирился… Но еще ни разу не появлялось нового света.              Неуютно поджав плечи, Юнги смотрел на розово-красные вереницы огоньков, окрасившие голые деревья под их окнами. Гирлянды. Электрических огоньков было так много, они опутывали кроны, заставляя нежно переливаться таким приятным и знакомым светом. И они проносили свое трогательное тепло даже сквозь этот вездесущий пепел. Тот оседал на коже, забивался в легкие, пачкал всё вокруг, но был не в силах сдержать крохотные огоньки, мерцавшие в то хмурое утро для Юнги. А рядом стояла неясная фигурка в красном шарфе.              И сразу стало понятно, для чего Чонгук постоянно уходил.              Юнги улыбнулся. Стоя у окна своей кухоньки, он улыбнулся через щемящую боль и не смел стереть катящиеся по щекам слезы, чтобы Чонгук не заметил и не понял. Юнги воображал, что распустились настоящие живые цветы. Воображал, что не было в их жизни этой мглы, не было серой весны, похожей на бесконечную ночь. Воображал, что вылазки на отравленный воздух вовсе не сгубили здоровье Чонгука, и что все его страшные сны еще могут не сбыться.              Но воображать уже не оставалось сил.