Перед бурей

Время никого не жалеет: ни торговок, ни рудокопов, ни принцесс. В волосах Дис появляется первая проседь, у глаз робко залегают морщинки. Нет, она давно уже не молода: молодость ее задирает соседских девчонок да без промаха бьет из лука, искрится солнечным лучом и притягивает взгляды темнотой сентябрьской ночи. Молодость ее все мечтает, как однажды сокрушит дракона. С каждым днем шаг принцессы становится все медленнее, голова - ниже, и она старается отвести глаза всякий раз, когда видит кого-то из соплеменников. Сколько Дис себя помнит, о ней всегда было нечего сказать. Не красавица, нет, что вы, совсем нет. Не дурнушка, даром, что ли в родне все статные да синеокие? И с гостями всегда разговор поддержит, и умом особым не блещет. Да и гонора ровно столько, сколько приличествует проявлять любой уважаемой гноме. - Не все наши сокровища остались в Эреборе, - неловко приветствует ее Двалин, стоя на пороге. Дис смущенно бормочет: - Ничего подобного, - и спешит поскорее уйти на кухню, оставив гостя с Торином. Потому что глупости это. Потому что ей следовало бы провести остаток дней в скорби о муже. Потому что принадлежит она не себе, но всему народу, такому же уставшему и измученному. Дис может назвать не меньше ста таких "потому что", но каждый раз, когда она замечает его взгляд, губы расплываются в невольной улыбке. И она чувствует, что тает, будто масло на сковороде, плавится, как железо в горне, и плевать ей на молву и косые взгляды. Нет, невозможно. Совершенно невозможно, не мартовская кошка она, право слово. Вдова. И это простое слово как никогда горит на ней уродливым клеймом. - Мам? - взволновано окликает ее Кили. - Мам, все в порядке? Ты хорошо себя чувствуешь? - спрашивает он, а карие, цвета гречичного меда глаза так и лучатся теплом и заботой. У сыновей не ее глаза - мужа. И за всеми своими терзаниями Дис не успевает заметить, когда проливает на себя добрых полкувшина вина. - Я тебе помогу, а ты приляг лучше. И как тебя до сих пор ветром-то не сдуло, - ворча, Кили забирает у нее посуду и легонько подталкивает к двери. - А за дядей и мистером Двалином мы присмотрим, не волнуйся, - заканчивает негодник с самой честной улыбкой, на которую только способен. Дис усмехается и треплет сыну волосы. Высоченный стал теперь, не достать. А она помнит, как целовала их с Фили в макушки, как заплетала первые косы, вытирала детские слезы. То, что они выросли, Дис понимает только теперь, когда сыновья все чаще сами заботятся о ней. Они выросли, и хотя ей бы жить да жить еще, она чувствует себя дряхлой старухой. Торин все чаще сидит, уткнувшись в старые карты, дымит трубкой и день ото дня становится все угрюмее. Брат молчит, потому что не знает, какие слова подобрать для того, чтобы сказать о том, что поведет ее сыновей на смерть, Дис молчит, потому что без всяких слов знает об этом. И беда колокольным звоном, барабанами орков стучится в ее дверь. - Я хочу вернуть Эребор, - наконец произносит Торин роковые слова таким же хмурым, как и он сам, утром. "Бум! Бум! Бум...", - слышит Дис. Ее бьет дрожь, и колени до того ходят ходуном, что, не сиди она сейчас за столом, непременно упала бы. И все ее мысли занимает только то, как скрыть эту дрожь от своего брата и короля. Она медленно кивает и непослушным языком произносит: - Я справлюсь здесь. У Торина тяжелый взгляд, больной. На его плечах - Одинокая гора вместе со всеми сокровищами и треклятым драконом, на его плечах - все беды и горести гномьего народа, но он стоит, словно могучий дуб, не пошатнется. И только сейчас Дис замечает, что брат уже много лет смотрит не на нее, а сквозь. - Фили и Кили захотели принять участие, и я не нашел причин им отказать. "Причин? О чем ты, о, мой король?! Разумеется, ты знал это с самого начала. С того самого дня, как родился Фили, с того самого дня, как Кили впервые заснул у тебя на руках. Все решилось задолго до того, как ты собрался в этот поход или впервые рассказал им об Эреборе". - Они твои наследники, Торин, тебе не за что оправдываться передо мной. - Дис... Она встает, прямая, как струна, напряженная, будто тетива, встает и чувствует, как отныне горы ложатся на ее плечи. - Я подготовлю караваны с переселенцами к следующей весне. Возможно, Эребор придется отстраивать заново, мастера пойдут первыми. Торин вздыхает, трет ладонями переносицу. Удивительно, как можно постареть за одно утро, удивительно, как его сестра, никогда не вмешивавшаяся в правление, хватает самую суть, удивительно, с какой быстротой прорезаются в ее голосе стальные нотки деда. О, Махал, пусть она наконец заплачет! - Дис... - Что ты хочешь от меня, мой король?! Я вырастила тебе воинов, я перевязывала твои раны, я умела молчать и не жаловаться все годы скитаний и бедствий. Разве я хоть раз упрекнула тебя в чем-то?! Разве я упрекаю тебя сейчас? - чуть тише заканчивает она. - Сестра... Дис не плачет ни назавтра, ни через несколько дней, ни когда благословляет сыновей в дорогу. И больше не называет Торина иначе, чем "мой король". Фили и Кили не нужны ее слезы, куда больше материнских напутствий им пригодятся прочные кольчуги и острые мечи. Дис не под силу тягаться с лучшими кузнецами, но одну вещь она все еще может сделать, и при свете свечи на вороты рубах ложатся одинаковые узоры. Она заговаривает нитки на удачу и долгую жизнь, на крепость духа и тела, и есть ли на свете силы сильнее материнского оберега Дис не знает и надеется не узнать никогда. Вооружившись одной иглой, она отгоняет смерть, и на некоторое время та отступает, почтительно склонив голову перед любящим сердцем. Бесконечно долгими, наполненными страхом и ожиданием, вечерами, Дис с улыбкой представляет, что же сказал Двалин, обнаружив на рубахе тайком сделанный узор. Ворот вышивают сыну, рукава - отцу и брату, для мужа или жениха узор делается вовнутрь, напротив самого сердца. И никогда ранее стежки Дис не выходили такими ровными.