Крайняя песнь Дракона

      После МАМА в коридорах Нагойя-Доум творится черт-те что: кто-то бежит, кто-то орет, кто-то бежит-орет, кто-то статуэтку потерял, кто-то «ебал я эту статуэтку, где мое пиво?» и все в таком духе.       По сути, счастливчики те, кто ни одной награды сегодня не взял: эти люди сейчас лениво растянулись в гримерках и расслабляются пивом или даже виски, и никто их не трогает.       Другое дело, допустим, Чонгук: макнэха уже весь не в себе от нетерпения, но роль победителей нужно нести до конца, поэтому он топчется рядом с остальными шестью взмыленными как скакуны на финише собратьями по несчастью и вежливо улыбается многочисленным репортерам, мол, «Ага… и тебе… и тебя… и ты сам… спасибо господубогу-папе-маме-и-арми, конечно, тоже!». — Ким Сокджин! — машет рукой менеджер из дверного проема. — Срочно сюда!       У Сокджина сил нет даже вопрос «Какого хуя?» задать, он точно знает, что через пять часов у них вылет в Инчхон, что пять часов — это вообще не много для людей, которым нужно помыться, отдохнуть, поесть и поспать (в идеале). — У тебя там что-то с документами не в порядке, чеши в аэропорт сейчас, чтобы к рейсу разобраться. — Я сам, что ли, поеду? — находит все-таки в себе силы для возмущения Джин. — Я догоню, — кивает менеджер, и у Джина, конечно, претензий ко дню рождения нет, но все-таки, можно без вот этой хуебени с документами под занавес?       Такси премиум-класса мигает на закрытой стоянке, и Джин, вздыхая, забирается на заднее сидение. — Всё собрал? — оборачивается с водительского сидения человек в теплой кепке, низко надвинутой на лоб. И голос у него такой знакомый, что его не спутаешь ни с одним другим голосом в мире. И Джин, кстати, не единственный, кто так считает. — Ты имеешь в виду награды или мой багаж? — ехидно склоняет он голову к плечу и любуется с заднего сидения тонким профилем, подсвеченным голубоватым свечением лампочек на приборной панели. — Ну, то, что ты собрал сегодня все награды, я уже и так знаю! — Джиён смеется, запрокинув назад голову, и вид у него — как у таксиста, только что заполучившего клиента, обычно дающего щедрые чаевые. — А вот пару-тройку вещей проебать — это для вашей шараги запросто!       Джин смеется и усаживается поудобнее. — Тормознешь на первой заправке, я пересяду вперед, — командует он и откидывается на спинку сидения. — Я устал как скотина. И у меня пять часов до вылета. Мы даже потрахаться не успеем. И что ты вообще делаешь в Японии? И я бы, такой, пожрал бы. — Успеем, это ж минутное дело, — отвечает Джиён на вопросы по приоритету. — А в Японии я поздравляю тебя с днем рождения. С днем рождения, малыш.       Он ласково смеется, и автомобиль трогается с места: — Я скучал.       И у Джина такое сладкое дежавю, что кончики пальцев сводит от сладкой боли, и он сжимает их, свои ноющие пальцы, и улыбается, уткнувшись в воротник.

***

      И вспоминает тот далекий день накануне их финального концерта в Сеуле, когда единственное, что его волновало — не то, как они завтра выступят и как он вообще будет петь со своим побаливающим горлом и сорванным репетициями голосом, не то, что они будут делать, если все-таки ливанет дождь, не то, как не наебнуться с этого скользкого дионисовского стола, как на прошлой репетиции… А то, что завтра Джиён возвращается из армии, а Джин не сможет повидать его даже одним глазком. — Я не знаю, чем тебе помочь, правда, — опускает голову Седжин-хён, и у него, между прочим, совершенно неубедительная сожалеющая физиономия. Но Джин его не винит: заставлять скорбеть человека, у которого лыба на пол-еблища в честь приезда любимой, — идея сразу провальная.       Потому что он говорит грустно, а щеки все равно разъезжаются, глядя, как мелькает крепкая и юркая фигурка нуны Начтеньки по его довольно комфортабельной, но жутко захламленной берлоге. — Ну что мы можем сделать?       Нуна приносит большую тарелку с нарезанными фруктами, и Седжин какое-то время молча хрустит яблоками.       Джин, в принципе, тоже не знает, что сказать. А что тут скажешь? Поэтому тоже просто сидит и просто хрустит. — Так его увидеть хочется, — говорит он тихо и запихивает в рот еще одну дольку яблока. — Просто хоть плачь. — Поплакать мы всегда успеем, — вдруг решительно встает Начтенька. — Куда, ты говоришь, его перевозят? В Йонин? Это где? — Это тут, недалеко от Сеула, — Седжин не понимает, к чему ведет нуна, но на всякий случай тычет в Какао-мэп. — А что? — Да есть у меня одна идея…

***

      Дорога из Чхорвона в Йонин не особо блещет интересностями, конечно. Но зато есть время и возможность подумать. Потому что капитан Ли немногословен, но он — единственная компания Джиёна на сегодняшний день, и он не особо Джиёна любит, потому что вообще не особо любит жизнь и все, что его окружает, не любит смеющихся людей и позитив в любом виде, и очень любит правила. То есть, грубо говоря, относительно Джиёна у него прям роял-флеш нелюбовий сошелся.       Ну не любит — и не надо.       Джиён не расстраивается.       Он разглядывает торчащие короткой стрижкой убранные рисовые поля за окном, думает о том, что горы здесь низкие, уютные и плюшевые от поросшего леса, и еще думает о том, что встретиться с Джином в ближайшее время у него, скорее всего, не получится: пацанята за время драконослужбы серьезно подросли в плане авторитета, и их финальные концерты в Сеуле — событие, на котором Дракону, увы, места нет.       Джиёну грустно.       Он пережевывает события последних месяцев, у него душа болит за Яна (хоть он и козел), душа болит за мелкого (хоть он и дурак), за ТОПа душа болит невыносимо. И еще он скучает по Дэсону и Ёнбэ, но с этими двумя проще, они будут в порядке. А насчет всех остальных Джиён, конечно, не уверен.       И по Джину.       По Джину скучает так, что где-то по центру в груди жжет и болит почти все время, иногда режет до слез. Но чаще ноет и тянет.       Джиён, честно говоря, даже в санчасть ходил к врачу. Тот только посмеялся. «Эта болезнь, — говорит, — называется тоской, и от нее лекарства, увы, пока не придумали».       Так что, да.       Тоска.       Неизлечимая.       Внезапно капитан Ли бьет по тормозам, и Джиён едва не впечатывается в бардачок лбом от неожиданности.       На узкой дороге, извивающейся на дне неглубокого каньона среди гор, припудренных сухой травой, припаркована легковая машина, а возле нее стоит, согнувшись, молодой парень европейской внешности, держится одной рукой за живот, а другой голосует изо всех сил. — Ну вот, — ворчит капитан Ли и выходит из машины, — что тут у них еще? Вечно с этими иностранцами проблемы одни! Ты английский знаешь?       Джиён кивает. — Будешь объясняться, — фыркает капитан и подходит к парню, кланяется. — Что он говорит?       Джиён перекидывается с парнем парой фраз, а потом поясняет: — У парня приступ, очень болит живот. Он думает, что аппендицит. Машину вести не может, неотложку вызвать не может: тут связь не ловит. Просит, чтобы его в больницу доставили.       Капитан Ли кивает: — Можно. Тут до Вонджу недалеко.       Парень начинает снова что-то выстанывать, и Джиён прислушивается. — У него жена в машине. Беременная. Замерзла уже. Просит, чтобы кто-то из нас ее до Инчхона довез, ей нельзя долго на холоде быть: только-только из больницы, она на сохранении лежала, ранний срок и всё там плохо.       Капитан Ли наклоняется и всматривается в салон автомобиля. Женщина на переднем сидении, кажется, уснула, но выглядит очень бледной. — Так, — вздыхает он. — И что нам делать? — Ну… — Джиён пожимает плечами. — Вы, капитан, везите парня в больницу в Вонджу, а я довезу женщину до Инчхона на их автомобиле, сдам родственникам, а сам доберусь потом в часть в Йонин. Вам же все равно меня отвезти и назад возвращаться? — Если б я еще тебе доверял! — качает головой капитан Ли. — С другой стороны, тебе день в армии остался, ты же не дезертируешь так по-глупому?       Джиён смеется.       Женщина в автомобиле ворочается.       Парень стонет.       И капитан Ли принимает решение. — Ладно, сдашь даму родне и сразу в часть, понял? — Конечно, — кивает Джиён.       Парня грузят в машину вдвоем, а потом Джиён садится за руль. — Ну что, поехали? — спрашивает он бодро по-английски, провожая глазами отъезжающий автомобиль капитана Ли. — Какой же ты все-таки умный мальчик, — раздается сбоку знакомый до боли голос. — Хорошо, что в Вонджу не ломанул вместо капитана, а то вообще бы смешно получилось.       Джиён резко оборачивается и встречается с умными каре-зелеными глазами, которые кажутся такими знакомыми… такими… родными? — Нуна? — почти визжит он. — Нуна Начтенька?       Девушка смеется: — Она самая. Давай, трогай с места, а то твой капитан что-нибудь заподозрит.       Дракон округляет глаза, кивает на живот: — Эм… ребенок? А этот… ну, парень… а как же…? — Знаешь, как иногда полезно знакомиться в самолете со своими соотечественниками, летящими в Сеул? Никогда не знаешь, в какой ситуации они тебе пригодятся.       Нуна смеется и вытаскивает сложенный вчетверо мягкий шарф из-под пальто. — И носить с собой объемные шарфы тоже очень полезно.       Она ловит на себе взгляд странный Джиёна и хихикает: — И нет, мне не стыдно. Потому что врать во имя спасения — за это даже церковь не наказывает. Может, конечно, и наказывает, но не должна. — И куда же мы в итоге едем? — уточняет Джиён, когда серые здания Йонджу остаются позади. — Я — в Инчхон, — нуна трет пальцами подбородок. — А тебя подвезут до части. Правда, по дороге вы сломаетесь и отгоните машину в автосервис, поэтому тебе придётся подождать до утра. Но утром — я обещаю — ты будешь в части в Йонине как огурчик.       Джиён хохочет, и у него сладко ноет под ребрами. Потому что, блять, ну неспроста это все, ну точно неспроста. — И где конкретно мы сломаемся? — уточняет он. — Неподалеку от Соннама, — хихикает нуна. — О! Да ты знаешь эти места… У тебя же там еще домик на озере есть…       Когда навстречу начинают бежать придорожные рощи Инчхона с их воспитанными деревьями и словно выметенными большими метлами полянами, нуна всматривается в обочины пристально, сверяется с навигатором в телефоне, и вдруг просит: — А сейчас тормозни-ка вот здесь. Я приехала.       Джиён вздыхает: — Приятно было повидаться. — Ой, да еще увидимся, — смеется нуна. — Я надеюсь. А дальше тебя повезет вот этот хлопчик. Ты сейчас отзвонись своему кэпу и скажи, что меня родственникам сдал. Потом отзвонишься с поворота к дому, что взял попутку, но она сломалась, и вы с водителем сидите в автосервисе и ждете, когда ее починят. На всякий случай, вдруг они тебя пеленгуют.       Тот, кого она назвала хлопчиком, как раз выбирается из черного, блестящего как облитый воском подсвечник, автомобиля, припаркованного на малоприметном съезде между деревьями. И Джиён признает в нем фигуру Сынри.       Нуна пересаживается за руль и машет рукой на прощание.       Джиён подходит к Сынри медленно, и лицо его не предвещает ничего хорошего. Он вдруг вспоминает, сколько провел бессонных ночей по вине этого мелкого гада, и обида вперемешку со злостью и досадой закипает в нем с новой силой.       Сынри, словно чувствуя это, топчется на месте, у автомобиля, зыркает на лидера исподлобья. И вид у него такой… такой… что Джиён вдруг захлебывается накопившейся за все годы их знакомства нежностью, давится ею, и на глаза накатывают слезы. — Ах, ты, охуевший пиздюк! А ну иди сюда! — лидер сдвигает брови, словно пытается стиснуть ими свое колотящееся сердце, чтобы оно уже угомонилось и не пробило ненароком ребра. — Ой, ну ладно, хён, с кем не бывает! — выдыхает облегченно и расплывается в счастливой улыбке бэнгомакнэ. — Ты охуел так долго служить? Я же соскучился!       Километры проносятся незаметно, тем более, что Сынри есть, что порассказать, и он трещит без умолку. — Скажи мне, что всё будет хорошо, хён, — вдруг смотрит мелкий серьезно и глушит мотор.       Джиён оборачивается: всё правильно, как и сказала нуна, дальше автомобиль свернет на проселочную дорогу, и Дракон окажется дома, там, где с ним случалось все самое счастливое и самое печальное в его жизни, где эта реальная жизнь продолжится, и, кто знает, что его ждет впереди?       Дракон вздыхает. — Я не знаю, — качает он головой. — Я, честно, не знаю. Могу только пообещать, что сделаю все возможное, чтобы оно было так, мелкий.       Сынри кивает.       За те годы, что он знает своего лидера, Дракон никогда не бросал на ветер обещаний. Он вообще предпочитал не давать их. Но делал всегда больше, чем от него ожидалось. — Пока? — Сынри поднимает глаза, полные странной влаги. — Будь стойким, малыш, — обнимает его Дракон и выбирается из машины.

***

      Сеульский Олимпийский стадион освещен сегодня слабо, и все равно привлекает так много внимания, как только может. И поэтому выбраться из здания незамеченным Джину, конечно, не удастся. Во всяком случае, он не представляет, как это сделать.       Зато очень даже представляет себе Седжин. Судя по тому, как он ехидно улыбается, когда Джин просит режиссера прогнать его номер первым из сольников. — Ты куда-то спешишь, Сокджинни? — интересуется режиссер рассеянно, и Джин предпочитает не отвечать. И предпочитает не смотреть на Седжина (ну сколько можно ехидно лыбиться, серьезно?). И предпочитает не смотреть на ребят, потому что… ну… ему немного стыдно перед ними и, наверное, стоило их предупредить, но…       Короче, за всеми этими размышлениями у Джина неожиданно гладко проходит прогон Epiphany, и его отпускают отдыхать. А Седжин услужливо распахивает кузов маленького грузовичка с оборудованием, который вывезет его мимо толпы арми, несущих круглосуточную вахту у входа в стадион, за ограждение и высадит в одном из безлюдных переулков во дворе частного дома. Возле которого его будет ждать такси.       И все это дофига напоминает лихо закрученный, но немного наивный детектив.       Джин думает об этом, когда сидит в темном закрытом кузове грузовика на толстом мотке проводов, думает об этом, когда идет по переулку к припаркованному такси, которое, как сказал Седжин, «знает, куда тебя везти», и напрочь перестает думать о чем-либо, когда к нему разворачивается водитель. — Сынхён-хён?       Улыбающееся до ушей лицо T.O.P. немного, если честно, неожиданно, поэтому Джин смеется. — И ты здесь? — Что значит «и ты?» — я здесь в первых рядах! — важно заявляет Сынхён. — Пристегнись-ка, время поджимает…       На подъездной дорожке к домику у озера огни не горят совсем, и Джину даже кажется, что пора и расстроиться, потому что, наверное, ничего не получилось, и дом совсем не освещен, и никаких машин нет, и он уже даже думает, что стоит попросить Сынхёна не уезжать, но тут… — Конспирация, — хихикает T.O.P. — Не обращай внимания, все идет по плану.       И указывает пальцем на еле заметный фонарь, который приближается по парковой дорожке. — Пойдемте за мной, — кланяется человек, в чьих руках покачивается фонарь.       И Джин несмело ступает на дорожку, и под ногами вкусно хрустит гравий. Он оборачивается, ловит смущенную улыбку Сынхёна. — Иди-иди, — кивает хён. — Он к тебе на свидание из самого Канвондо примчался.       В этом домике Джин никогда не был. Он о его существовании и не знал даже.       Скрытый от посторонних глаз большей частью своего фасада, коттедж, кажется, врос в склон горы: только два окна и небольшое деревянное крыльцо напоминают, что это все-таки человеческое жилище.       Джин несмело дотрагивается до ручки двери, тянет на себя и шагает в тепло небольшой комнатки, освещенной светом огня из камина.       И тут же чьи-то сильные руки хватают его поперек талии, поднимают в воздух, и вот уже Джин закинут на плечо и слегка покачивается как пойманная безвольная дичь, пока его тащат по лестнице (ого, здесь еще есть лестница!) куда-то на второй этаж (и второй этаж!).       Джин чувствует, как краснеет, шлепает по заднице (уж до чего смог дотянуться!), обтянутой защитными армейскими штанами, и шипит: — Поставь меня на место! — Обязательно, — хихикают где-то в районе джиновой поясницы. — Потерпи, малыш. — Я сам могу идти, — информирует Джин на всякий случай. — Сколько я читал сказок, — снова хихикает хрипловатый звонкий голос, — везде Дракон хватает свою Принцессу и утаскивает в башню. И ни в одной из сказок Принцесса не шла в башню сама, чтоб ты знал.       И Дракон толкает какую-то толстую дверь и одним движением скидывает Джина на что-то мягкое и приятное — на кровать, конечно, чего уж…       Джин тут же садится, озирается, рассматривает покрывало, подушки, горящие на стенах свечи-светильники, скользит взглядом по стоящему рядом в странной нерешительности Дракону. — Ого, а ты такой сильный! — смеется он, протягивая руку и цепляя пальцами ладонь Джиёна, — Это тебя так в армии научили? — А ты думал, мы в армии кимпабы на кухне потрошим? — Джиён наклоняется и мягко целует. Неожиданно в макушку. Ожидаемо нежно, задерживая дыхание.       Джин замирает, закрывает глаза и… — Я думал, ты накинешься на меня, — не выдерживает он и хихикает. — Говорят, у вас там в армии даже дрочильные чемпионаты проводят… — Заткнись, — доносится хрипло откуда-то сверху, и он тут же оказывается прижатым спиной к постели. — Давай просто помолчим.       Джин кивает, закрывает глаза на секунду, но тут же начинает возиться под хрупким телом Джиёна, теребить пальцами его ремень. — Что ты делаешь? — шепчет Джиён. — Я же просил… — Я же молча, — бурчит Джин, поспешно расстегивая ширинку на защитных штанах. — Просто у нас не так уж много времени, чтоб ты знал, так что ты пока помолчи, если тебе так хочется, будет даже лучше и…       Джиён накрывает его пальцы, теребящие пуговицу, ладонью, и Джин замирает и поднимает глаза испуганно, натыкаясь на его смеющиеся глаза. — Тебе смешно? — вспыхивает он. — Весело, да? Ты там развлекался, наверное, да?       Джина несет, у него блестят глаза, и обида вот-вот перельется через нижние ресницы и побежит по щекам, оставляя мокрые следы, и он говорит, говорит, всхлипывает, и снова говорит о том, как лезет проверять уведомления в телефоне через каждые пять минут, как постоянно щурится, потому что в любой толпе мерещится лицо, которого так остро не хватает, о том, как слонялся весь свой долгожданный отпуск по общаге, потому что тоска не отпускала совсем, и о том, что алкоголь, оказывается, совсем не помогает, и еще о том, как начал рыдать в подушку, когда понял, что не сможет встретить своего Дракона в тот день, когда он, наконец, окажется на свободе.       Джиён слушает, слушает, склонив голову на бок, и они, вообще-то, в нелепейшей позе, потому что он придавил Джина собой, и между ними — кулаки, сжимающие пряжку ремня, а китель Джиёна все больше промокает от тех сумбурных слов и обид, которые бурчит ему в грудь Джин, но почему-то вся неловкость сходит на нет, и только нежности внутри столько, что сдавливает горло.       Джиён точно знает, что у Джина сейчас красные щеки и взмокшие виски — так всегда бывает, когда он копит-копит и потом вдруг высказывается.       Надо же, они и виделись-то за это время всего ничего, но Джиён так уже знает его, каждый его жест и движение, каждую нотку в голосе. Когда-то он думал, что никогда уже не сможет так. А сейчас слушает, смотрит… и глохнет от счастья, потому что снова так может.       Джиён обхватывает щеки Джина ладонями и тянет, заставляя посмотреть его себе в глаза. Джин замолкает и смотрит. Немного нерешительно, если честно. И щеки, кстати, красные, да, это даже в полутемной комнате видно. — Я люблю тебя, — говорит Джиён, чуть сдавливая Джину щеки, и получается мило, смешно, губы оттопыриваются, становятся еще пухлее, и Дракон накладывает на них свою драконью печать долгим сладким поцелуем.       Джин снова начинает копошиться, нетерпеливо елозит по покрывалу, и Дракон не может уже больше, у него просто кислорода нет, и он гладит его бока под рубашкой, тянет брюки вниз, и целует, наклоняясь, обнажающиеся косточки.       Джин вздрагивает, выгибается, подставляясь под поцелуи, и вздыхает тихо-тихо, чтобы не спугнуть трепещущие губы со своей кожи. Ему хочется вдохнуть полной грудью, втянуть носом этот запах Джиёна, от которого он отвык, но в груди больно, и что-то очень тяжелое, тягучее и сладкое давит на поясницу. — Иди сюда, — тянет Джин Дракона за плечи, укладывает на себя, утыкается носом в макушку. — Хочу подышать тобой.       Дракон смеется. — Чего? — бормочет ему в волосы Джин. — Мы с тобой как два пенсионера, — шепчут, щекоча кожу, губы прямо во впадинку над правой ключицей. — Давай помолчим. Давай подышим. Давай просто посмотрим друг на друга…       Его драконьи поцелуи становятся горячее, настойчивее, даже агрессивнее, он замирает на секунду, тянется к тумбочке, и Джин чувствует, как у самого входа плотный бутон кожи легонько поглаживает тонкий палец. Чувствует и улыбается. Просто посмотрим. Ага, конечно.       Он знает, как туманится его взгляд, и низко стонет, запрокидывая голову, чтобы и Джиён увидел этот сладкий туман, заволакивающий глаза изнутри. Джиён видит и что-то сбито шепчет, торопливо высвобождая ноги Джина из штанин, разводя колени.       Джин чувствует, как горячие пальцы растирают смазку у самого входа, как плавится-раскрывается он сам под давлением подушечек этих пальцев, как с каждым миллиметром этого раскрытия его захлестывает долгожданной царапающей болью, к которой он готовился, хотел, но все равно почему-то всегда не готов. И ему завтра будет тяжело ходить… танцевать… петь, да жить, вообще-то, будет тяжело. Потому что все время будет хотеться еще. Ему так теперь все время. Все время не хватает.       Пальцы Дракона уже глубоко, они двигаются, и на Джина накатывает и накатывает, вместе с болью, что-то очень пряное и недосказанное, за которым хочется тянуться.       Дракон безжалостный и беспощадный, это теперь Джин знает точно: потому что он так медленно и неторопливо входит, и Джин понимает, конечно, что это исключительно из нежности, но хочется, если честно, сжать его талию руками и остервенело вытрахать себя Джиёном.       Джиён, кажется, читает это желание в расфокусированном взгляде, и вдруг резко входит до конца, и сам жмурится, словно боясь его реакции. — А-а-ах… ты… — выстанывает Джин, сжимаясь. — Давно бы та-а-ак…       И Дракон, самую малость, совсем чуточку, но вполне окончательно слетает с тормозов.

***

— Значит, ты обустроил себе это гнездышко, чтобы водить сюда своих тайных любовников, да? Которых никто не должен видеть, да? И кто здесь уже побывал? Продюсеры? Президенты? Папы Римские?       Джиён ржет, накидывает на плечи Джина его немного смятую толстовку и выводит, приобняв, на лестничную площадку: — Даже не представляешь… Никто не побывал. Сюда вообще только я могу войти. Это место тайное, скрытый этаж, двойная охрана, об этом домике даже моя семья не знает и… — Вот вы реально как кролики! — Сколько можно трахаться? — Мы ждали-ждали, думали, вы тут от голода и спермопередозировки уже померли! — Я не ожидал от тебя такой подкованности, Тэхённи! Привет, Джиённи-хён! — Эй, Сокджинни, тащи эту чешуйчатую задницу вниз! — Выпить охота, заебали!       Снизу, глядя на них, моргают выжидающе шесть пар бантаноглаз. — Так, — вздыхает Джиён. — Откуда здесь этот пионерлагерь?       Джин внимательно смотрит в его красивые черные глаза, в которых отражается россыпью звезд свет покачивающегося фонаря за окном.  — Если ты любишь меня, значит должен принимать меня со всеми моими детьми и недостатками, — говорит он, тихо улыбаясь.       Дракон пожимает плечами. — Ну, — вздыхает он снова. — Я знал, на что подписываюсь.       И ныряет в объятия шести пар рук, сомкнувшихся на его плечах одновременно. — Так че, бухаем, что ли? — радостно орет Намджун, стискивая горло Дракона (немного более радостно, чем того требует ситуация). — Ты просил напомнить, что у нас завтра концерт, — невозмутимо кладет ему руку на плечо Хосок. — Да похрену, че мы, концерт не отработаем с бодуна что ли? — орет Шуга. — Ты просил напомнить тебе взять себя в руки и остановить пьянку, пока она еще не началась, если Юнги начнет орать что-нибудь типа «Да похрену, че мы, концерт не отработаем с бодуна, что ли?» — еще раз хлопает Намджуна по плечу Хосок. — Ты лидер или кто? — верещит Чимин, доставая из холодильника упаковку пива. — Кто здесь принимает решения? — Ты просил напомнить тебе «достать голову из задницы и остановить весь этот разрастающийся хаос, пока он не зашел слишком далеко», если Чимин начнет таскать из холодильника спиртное и спрашивать тебя, лидер ты или нет, — продолжает набивать синяк на плече Намджуна Хосок. — Что, прям так и сказал? — смущенно улыбается Намджун.       Хосок кивает. — Ладно, ребят, Хоби прав, — машет рукой Намджун. — Давайте по бутылке пива максимум и расходимся. Успеем еще нажраться. — Ну блин, — вздыхает макнэ. — Даже во рту пачкать неохота начинать…

***

      А через пару часов звонит капитан Ли. — А теперь, Квон Джиён, — клокочет в трубке его звенящий от возмущения голос, — зайди назад в армию и выйди как положено! А не то я тебя под трибунал отправлю. — Есть, капитан! — чеканит в трубку Джиён. — Я буду в части буквально через пятнадцать… нет, десять минут. — Чё, дурак что ли? Я так быстро не доеду, — говорит более спокойно капитан Ли, открывая входную дверь и входя. — Но за час нам надо управиться, а то начальство заподозрит.       Джиён смотрит на него, смаргивая с глаз легкий шок.       За его спиной тихо фыркает в кулак Седжин.       Бантаны сидят — ушки-на-макушке — как на пороге большого шухера, не моргая, на всякий случай. — Э-э-э… М-м-м… — Джиён пытается сказать хоть что-нибудь членораздельное, но видя, каким крепким рукопожатием обменивается капитан Ли с менеджером Седжином, медленно что-то понимает. — А как же… аппендицит?       Капитан Ли пожимает плечами: — Ну, мы распили с парнем бутылочку соджу на обочине, и ему заметно полегчало, — и Седжин хихикает с капитаном в унисон. — Блин! — орет Джиён, не выдержав и обиженно выпятив нижнюю губу, — А чего сразу-то было не сказать? Нафига столько напустили секретности? — Ну, во-первых, это прикольно, — обнимает его сзади за плечи Сокджин, — Интересно же, скажи? — Во-вторых, ты бы своей загадочной и слишком довольной рожей мог себя выдать и все испортить, — кивает капитан.

***

      Нагойя-Доум остается далеко позади, сверкая огнями, как лучшее новогоднее украшение вселенной.       Джиён ведет как заправский таксист, а потом притормаживает у какой-то заправки и ждет, пока Джин переберется с заднего сидения на переднее.       Смотрит с улыбкой за всеми этими копошениями, молчит. А когда Джин, наконец, устраивается и выдыхает, наклоняется и мягко целует.       Джин целует в ответ, откидывается, опираясь затылком на плечо Джиёна и прикрывает глаза. — Если мы хотим успеть потрахаться, нам нужно начинать прямо сейчас, …пока еще есть немного времени. …Иначе я уеду в Сеул, …потом в штаты, …потом…       Джин говорит все тише, все медленнее, скоро и вовсе смолкает, и Джиён прислушивается к его размеренному сопению и улыбается снова. — Давай просто помолчим, — шепчет он, и слышит в ответ только сонное причмокивание.       И целует взъерошенную макушку. — Давай просто… подышим друг другом. Пока еще есть немного времени…