Baby Mine

      Я должен ненавидеть её. Я ненавижу всё остальное в этом позабытом Богом месте: белоснежные покрывала, запах антисептика, слабый размеренный писк мониторов со всех сторон. Моя грудная клетка изнывает от воспоминаний о тех ночах, преисполненных ненавистью к себе, ненавистью к себе за то, что увяз здесь, окружённый осуждающими взглядами, встретившими меня по возвращении в деревню.       Я должен ненавидеть то, как она вынуждает меня плакать. Я должен ненавидеть то, как она выглядит такой беспомощной, просто лежащей там, как её пальчики — такие невообразимо маленькие — сжимаются ритмично вместе с моими, когда я сдерживаю слёзы. Я должен ненавидеть её за то, что она может лежать там так же мирно, как и моя жена лежит сейчас в подвале на холодном столе морга, но я не могу.       Она — всё, что я потерял.       Приход Шизуне не был неожиданным, но был нежеланным. Её вопросы о том, как я чувствую себя, заставляют мою челюсть сжаться. Она прижимает крошечное тельце к своей груди, и по её настоянию я всё-таки касаюсь одной из маленьких ручек, рождающих во мне поток злости.       — Нет, — шепчу я. Хотел бы я сказать это твёрдо, но мой голос дрожит под натиском разочарованного взгляда Шизуне. — Она может остаться там сейчас. Я не готов.       — Саске… — вздыхает Шизуне, — со всем уважением, но дело не в тебе. Прямо сейчас дело в твоём ребёнке. Ты недостаточно был эгоистичным?       — Пожалуйста, уйди, — сказал я. Мой подбородок начинает дрожать, и я отворачиваю своё лицо к полу, чтобы спрятать эту слабость. — Если ты не наблюдаешь за ней, то убирайся с глаз моих. Я не прикоснусь к ней.       Это не означает, что я могу говорить «нет» вечно, но прямо здесь и прямо сейчас, когда я могу контролировать этот момент. Если я могу контролировать своё горе, я могу контролировать, кто будет видеть меня сломленным.       Ребёнок не должен помнить меня плачущим рядом с её кроваткой.       — Ты долж…       — Тебе нужно уйти, — сказал я холодно. — Сейчас же. — А через секунду чуть мягче: — Пожалуйста.       Шизуне шаркает ногами по полу, прежде чем дверь закрывается с тревожно громким щелчком. Я подтягиваю ноги на стул и упираюсь лбом в свои колени, звуки мониторов уходят на второй план, пока моё сердцебиение грозится заглушить всё вокруг меня.       Я никогда не хотел, чтобы всё закончилось так. Я никогда в самом деле не хотел, чтобы что-то кончалось, хотя когда-нибудь это и должно было случиться, но моя жена умирала так быстро, что я не смог ей сказать «прощай», и это не то, как я представлял её последние минуты. Казалось, что она должна уйти в лучах славы, во время какой-нибудь далёкой миссии, пока была одержима спасением людей… не здесь.       Не сейчас.       Одна слеза окропляет ткань моих штанов, потом другая, а затем ещё одна, пока их границы не становятся одним целым, пока я не перестаю различать детали. Мне всегда говорили, что глаза Учихи не созданы для слёз, но я уже достаточно натерпелся за этот день. Плечи мои содрогаются во всхлипах, а рука моя утирает глаза, небрежно размазывая слёзы по щекам, которые вновь позабыли, каково это — улыбаться.       Ребёнок никогда не должен был оставаться лишь со мной до тех пор, пока она не стала бы старше. Я должен был быть в долгой миссии, отослан, чтобы искупить всё, что натворил. Я полагал, что это должно было стать частью наказания для меня, поскольку я не мог взрастить наследника Учихи, из-за чего я не видел причин в прошлом утруждать себя помощью Сакуре на протяжении её беременности.       Я понятия не имею, как уберечь её, как не дать ей умереть. Здесь ей гораздо безопаснее находиться; здесь, где есть люди, которые знают, как о ней заботиться.       Безопаснее.       Я утёр глаза вновь и поднялся, опрокинув стул, стоящий за мной. Я не смотрю по сторонам, не смотрю позади себя, пока иду прямо к двери. Так будет лучше. Она заслуживает большего, чем человека, который не может встать и посмотреть в зеркало, человека, который неспособен даже подумать о том, чтобы возненавидеть её. Она заслуживает большего, чем моё отсутствие, моя злость, моё прошлое.       Большего, чем я.       Все шансы на то, что у неё будет лучшая жизнь, чем та, которую я могу ей дать, умерли вместе с Сакурой. Моё желание жить здесь умерло вместе с ней, как умерли и мои надежды на продолжение рода Учиха. Я даже не знаю, выживет ли ребёнок в следующие несколько месяцев, и эта мысль пронзает моё сознание, когда я открываю дверь и врезаюсь прямо в Цунаде.       — Саске, — говорит она, держа меня на расстоянии вытянутой руки. — Что ты собрался сделать?       — Уйти.       — Присядь, — говорит она, и её тон не терпит непослушания. — Сними свою рубашку.       — Зачем?       — Потому что я не дам тебе покинуть это помещение, пока ты не подержишь ребёнка, ради рождения которого она умерла, ты, неблагодар…       Я качаю головой, пока она загоняет меня обратно в комнату, ведь я не в силах смотреть ей в глаза.       — Ей будет лучше без меня.       — Чушь собачья. Она потеряла свою мать. Как, чёрт возьми, я могу позволить её отцу отказаться от неё, — произнесла Цунаде, сверкая глазами. — Снимай рубашку, я сказала. Это была не просьба.       Она толкнула меня назад на мягкое кресло у стены, прежде чем я успел запротестовать, её взгляд прижал меня сильнее, чем Сакура когда-либо делала это. Я не хочу этого, и я открываю рот, чтобы возразить, но её черты смягчаются, что заставляет меня передумать:       — Зачем? — вопрошаю вновь.       Всё тело Цунаде поникло, когда она отвернулась от меня, чтобы протянуть палец к моему ребёнку. В её голосе меньше укора, когда она вновь начинает говорить:       — Я хочу, чтобы ты был здесь ради неё, — говорит она мягко. — Взял всего лишь один раз. Это всё, чего я прошу на сегодня.       — И это уже чересчур.       — Это даже близко не «чересчур».       В пространстве, которое мы вынуждены с ней делить, раздаётся плач, когда она поднимает ребёнка и прижимает её к своей груди. Она кивает туда, где мои пальцы колеблются нерешительно у горловины моей рубашки, и с камнем на душе я оголяю грудь.       — Присядь, пожалуйста.       Ткань стула груба к моей шее, я откидываюсь назад, многозначительно глядя на подступающую ко мне Цунаде.       — Я не удержу её, — говорю я, приподнимая то, что осталось от моей левой руки. — Она не должна была появляться у меня. Она заслуживает кого-то, кто сможет позаботиться о ней.       — Ты не очень убедителен, — шепчет Цунаде.       Её сильные пальцы обнимают хрупкую фигурку ребёнка, пока она стоит так близко.       — Я буду здесь, Саске. Я не дам ничему случиться, я обещаю.       Мои мышцы напрягаются до такой степени, что между рёбрами возникает паника, она намеревается выплеснуться у меня изо рта вместе с замешательством. Её тело кажется чуждым, иноземным, лёжа на моём собственном, сморщенное и холодное, пока выдох её криков опаляет мою кожу. Она громкая, прямо как…       Сакура.       Цунаде — аккуратно, стоит отдать ей должное — тянет мою руку вверх, чтобы расположить её вдоль спины ребёнка.       — Вот так, — успокаивает она меня. — Попытайся поговорить с ней ласково. Это может помочь.       Я гляжу в потолок, когда она пододвигает другой стул ко мне.       — Мне нечего ей сказать, — шепчу я, и голос снова ломается. — Я не могу этого сделать.       Следующий возглас ребёнка пронзает мои уши, вызывая шок от боли в голове, и пальцы инстинктивно сильнее сжимают её плечи. Грудь клокочет от моих собственных всхлипов, тех, что я не могу дать Цунаде увидеть. Я уже пал перед ней.       Мне не нужна ещё причина, чтобы она жалела меня.       — Расскажи ей историю, — молвит она, когда крики начинают стихать. — Давай же, любую. Я знаю, что у тебя они есть.       — Должен ли я рассказать ей о том времени, когда я бросил всё, или о том, когда был близок к тому, чтобы убить всех дорогих мне людей? — спросил я, с трудом сглатывая ком в горле. — Как насчёт тех вещей, которые Орочимару делал со мной?       — Я думала о чём-то более приятном. Может быть, о Са…       Я отрезаю:       — Нет.       Ребёнок вновь начинает плакать.       — Нет, — повторяю я, и слёзы скатываются на тонкие чёрные волосы.       Если я сейчас заговорю о Сакуре, расскажу нашему ребёнку о силе природы её матери, остановиться у меня не получится, и я ни за что не дам последнему воспоминанию о ней быть таким, но я знаю, что должен. Будет легче, если я буду игнорировать то, как моё сердце болит от любви и тоски по семье, которая только появилась в моей жизни.       — Нет, — вторю я себе, и слово это становится самым тихим рыданием, когда я наклоняю голову к носу моего ребёнка. — Нет, нет, нет, нет…       — Саске, — взывает Цунаде; я не могу найти силы, чтобы возразить её печальному сочувствию в голосе. — Ласково, — продолжает она. — Мы не хотим, чтобы её первое воспоминание о папочке было испугом, ведь правда? Держи себя в руках.       Папочка.       Я шумно вдыхаю, чувствуя себя как никогда прежде недостойным. Я не могу оторвать руку, чтобы стереть влажность со своих щёк, пока я пытаюсь обуздать сильнейшие волны боли, которые продолжают накатывать на меня вновь и вновь. Моя грудь сжимается, когда я пытаюсь сделать новый вдох, и потом Цунаде забирает ребёнка у меня, потому что я не могу перестать плакать.       — В другой раз, — говорит она.       Я киваю, морщась.       — Ты останешься до завтра? — спрашивает Цунаде.       Я киваю вновь, и она после того, как возвращается ко мне, уложив моего ребёнка на место, оглаживает своей рукой мою.       — Если тебе будет легче, я могу попросить Шизуне подготовить тебе гостевую комнату, чтобы тебе не пришлось возвращаться домой, — предлагает она, когда я немного прихожу в себя. — Если только ты не хочешь остаться здесь.       — Без разницы, — шепчу я.       Я не хочу оставаться где-либо в Конохе, но если вынужден, то я останусь в этой комнате, чтобы покаяться в том, что не способен был спасти свою жену. Я буду сидеть здесь со своими ядоносными последними словами, которые я сказал Сакуре; сказал, что «ничего для тебя не значу». Что «я и не должен». Что «я и не могу», потому-то она не должна беспокоиться о том, как люди пялятся на меня на улице.       Ей никогда боле не суждено смотреть на это (никогда, никогда, никогда), и я чувствую, как меня разрывает во все стороны, пока в голове кружатся мысли, заставляющие ощущать свою бесполезность. Я должен был сказать ей «я люблю тебя» и поблагодарить за то, что она мирится со всем этим, а не пытаться оттолкнуть её. Бог знает, что я не могу рассказать об этом Цунаде. Она метнёт меня в стену за такое давление, оказанное на мать моего ребёнка.       Так что я жду.       Я жду, пока мои слёзы не высыхают, пока Цунаде не решает, что я больше не заговорю, пока не наступает ночь и в этом мире не остаёмся только мы вдвоём — я и мой ребёнок. Её губы размыкаются в самом крошечном зевке, который я когда-либо видел, и прежде, чем я могу остановить себя, я тянусь двумя пальцами к открытой боковой стенке инкубатора, чтобы она взялась за них. Когда она их ухватывает, я не могу отвести взгляд от возникшей между нами связи.       Да, думаю я. Я должен ненавидеть её.       Но я не буду.       Я не могу.       Не сегодня.