Так и оставим

Боль тем и полезна, что заставляет двигаться дальше… Женский голос в колонках звучит успокаивающе, но легче не становится. Лишь желание покончить с собой возрастает в разы. Больно не то слово, больно так, что хочется покончить с этим раз и навсегда. Чувство, будто кислоты выпил, будто тебя разъедает изнутри. Тебя и правда разъедает, только не кислота — ты сам. И никуда уже двигаться не хочется, никаких дальше. У Дани лицо бледное, синяки под глазами, и в целом вид паршивый. Он сидит напротив, зажимая в тонких пальцах сигарету и молчит, уставившись в сторону окна. Там, — за окном, — льет дождь, ветер раскачивает деревья. Там холодно и мерзко, прям как у Руслана на душе. А они здесь — в теплой квартире, — слушают заезженный диск Земфиры, курят дешевый «Парламент» и молчат. У Дани на лице написано, что лучше не трогать. Руслану не очень-то хочется. В смысле трогать. А вот говорить очень хочется, хочется кричать. У Дани повестка в суд, куча заведенных на него дел, рыжий обозленный мудак из правительства, парочка взбесившихся верующих маразматиков. У Дани в жизни пиздец, и дальше, кажется, только хуже. Он в хороший исход не верит, и другим запрещает. А Руслан вот верит. Только про себя верит, и молчит. А еще думает, что это хороший пример для всех этих православных помешанных — верь, блять, но молчи. И не лезь, сука. Руслан ненавидит их всех. Руслан ненавидит каждого, кто косо смотрит на Даню. Каждого уебка, что оставляют под видео Поперечного свое «дохуя важное мнение». Руслан бы собственноручно каждого задушил, да только не может. Он ведь вообще не похож на такого человека, он ведь должен нести мир и любовь. Эдакое солнышко «ютюба» не влезающее в конфликты. Руслан молчит, но выстраивает кучу стратегий, чтобы вытащить Даню из дерьма. Думает о деньгах, которые точно понадобятся, вспоминает сколько у него заначек. Он отдаст сколько нужно, даже больше, ради Дани отдаст. Да, кинет пару шуточек, чтобы отдал с процентами, но оба они будут знать, что это значит: «можешь вообще не отдавать». А может быть знать это будет только Руслан, но какая к черту разница? — Чайник вскипел, пойдем, — с кухни доносится отчаянное гудение старенького эмалированного чайника. Даня тушит сигарету о пепельницу и вылезает из своего кресла, неуютно ежась от прохладной комнатной температуры. — Окно закрой, простынешь, — кидает он, прежде чем сбежать на кухню от пытливого взгляда Руслана. — Романтично, — усмехается тот. — Хуетично, — у Дани всегда так. У Дани в квартире всегда чисто. У Дани классная мебель, стильный интерьер, дорогая кухонная электроника, но почему-то старый эмалированный чайник с криво нарисованным цветочком на боку. Руслан смотрит на него с сомнением. Даня пожимает плечами, мол, нечего сказать. Чайник у него столько, сколько Руслан и не помнит, еще со старой квартиры. Они в нем как-то пельмени варили. Руслану, кажется, было двадцать пять. Дане было двадцать. С тех пор прошло четыре года, а этот чайник выглядит живее всех живых. — Будешь передачки мне носить, — усмехается Поперечный. Он все шутит, конечно, наверняка новый стендап уже написал. А вот Руслану не смешно нихуя, и от каждой такой шутки хочется на стену лезть. — Ага, мыло, вазелин и батон с напильником, — в тон Дане отвечает он. И как только эти слова в горле не застряли, как только голос не дрожит — непонятно. А кто его знает? Руслан, кажется, уже лучше любого актера. По крайней мере роль безразличного мудака отыгрывает превосходно. — Если мыло, то в комплекте с веревкой, желательно сейчас, — Даня наливает чай в разноцветные чашки, ставит одну прямо перед носом Руслана, прямо в тот момент, когда у Руслана заканчивается терпение. — Заебал! — он дергается и почти сшибает чашку со стола, расплескивая чай на белую клеенку. — Че? — Даня смотрит на него как на придурка. Вообще-то он даже прав — Руслан тот еще придурок. — Ты заебал уже! Сколько можно?! Это смешно по-твоему?! Смешно, блять?! — у Руслана трясутся руки, и, кажется, вот-вот из ушей повалит пар. У него уже мозг кипит от этих мыслей, от всего происходящего. У него сердце разрывается от взгляда на этого рыжего болвана, от того, что он не смог его защитить. Да и как защищать человека от самого себя? Дошутились, доигрались, приехали. — Чего ты орешь? Что случилось? — Даня в недоумении, потому что…потому что какого хрена? С чего бы Руслану вообще на него орать? У него тут, вроде как, горе. Его тут, вроде как, сажают. Еще и лучший друг на него срывается. Превосходно просто. — Тоже мне, лучший друг, — озвучивает он свою мысль. Точнее, даже не свою, просто мысль, промелькнувшую в сознании. Он и не думал об этом особо. Для него Руслан по определению друг, всегда им был. А уж лучший или не лучший…единственный, наверное. Миша тоже друг, тоже лучший, но это…другое. А вот что значит это самое «другое» он не задумывался. Не хотел, боялся, не мог, или просто знал ответ, но всеми силами отрицал возможность подобного. Просто не мог принять. — Чего я ору?! Да то что ты, кретин, лишаешь меня единственного важного, блять, человека, а все из-за твоей тупости! — у Руслана бледное лицо и синяки под глазами. Даня замечает это только сейчас, постфактум. Руслан выглядит хуево, даже, кажется, хуже него самого. — Руслан, я…- вообще-то ему нечего на это сказать. — Ты кретин, — Усачев сдувается. С ним так всегда случается, он такой человек просто. Его злости на долго никогда не хватало. Поэтому он опускает локти на стол, поэтому утыкается лицом в ладони. Потому что хочется разреветься, потому что сил на все это у него больше нет. — Я знаю, — рука Дани зарывается в его волосы скорее неосознанно, чем задумано. Точнее Даня так хочет думать. — Прости меня, — Руслан приподнимает голову и смотрит на него всего пару секунд, прежде чем снова уткнуться в ладони и рассмеяться. Истерика. — Я сдохну без тебя, придурок, когда ты это поймешь? — у Руслана трясутся колени, и это, блять, стремно, потому что ему почти тридцать, потому что он взрослый мужик, но сидит и ноет здесь, как какая-то девчонка. Потому что он ведет себя как «пуська» и «мямля». Потому что он с ума сходит по этому придурку рыжеволосому, потому что во всем этом сраном мире нет ни одного кретина, которого бы Руслан смог бы полюбить больше этого. А в том, что он влюбляется только в кретинов Усачев давно не сомневается, потому что кретинов больше чем Даня не найти, потому что Руслан больше ни в кого не влюблялся. Потому что слишком много «потому что». — Я сам там без тебя долго не продержусь, — тихо отвечает Даня. Он смотрит на Руслана выжидающе, будто ждет еще одной истерики, будто ждет, когда Руслан скажет еще хоть что-то. Но Руслану больше нечего сказать. — Иди ты к черту, — он берет в руку разноцветную чашку и отпивает немного. Чай горячий, со вкусом яблок и шиповника, без молока и сахара. Даня такой пьет, ему нормально, а вот Руслану…ему тоже нормально если Даня так любит. — Руслан, прости, правда, я не думал, что до такого дойдет, — у Дани голос дрожит как у ребенка, он извиняется перед Русланом, будто разбил его любимую вазу, а не пустил свою ебанную жизнь к тому самому черту. — Вот именно, что не думал, — соглашается Руслан. — Когда только начнешь, — злиться на него уже не хочется. Хочется обнять его, сжать так сильно, насколько это вообще возможно, не лишив при этом кислорода. Хочется спрятать его ото всех, и обнимать-обнимать-обнимать. Хочется, чтобы весь мир забыл о его существовании, и только он — Руслан — помнил. — Как-нибудь выкручусь, — выкрутится. В этом Усачев не сомневается, разве можно. Такие, как Даня, не должны пропадать. Такие, как Даня — всегда находят выход. В это хочется верить. Руслан кладет в чай пару ложек сахара, потому что без него чай все-таки не такой уж и вкусный. Даня морщится, глядя на это. — Чай без сахара — издевательство над моими вкусовыми рецепторами, — зачем-то поясняет он. Даню это, вообще-то, не особо волнует. Он смотрит на свою белую чашку, с криво нарисованными маркером усами, и растягивается в дебильной улыбке. Совершенно не подходящей под всю их грустную ситуацию. — Рано меня хоронишь, Усачев, я тебя просто так не оставлю, — и в этом «не оставлю» столько подтекста, сколько ни в одном Данькином стендапе. Они не смотрят друг на друга, но чувствуют. Руслан уверен, что Даня чувствует то же самое, но они никогда об этом не говорят. Будто давно решили, что не стоит, будто договорились эту тему не поднимать, будто заранее знают, что идея провальная. Руслан думает, что сейчас это уже не имеет никакого значения. — Заткнись, — он тянет Даню к себе за ворот футболки и припечатывает к его губам первый за несколько месяцев робкий поцелуй. Обычно они делают это пьяными, обычно потом не обсуждают, но сейчас…у них слишком мало времени. Как бы не закончилась эта история — Руслан не хочет жалеть ни о чем. Руслан хочет целовать этого придурка, пока тот на свободе, пока Руслан может быть рядом, пока он может его целовать. Даня отвечает не сразу, но все-таки отвечает. И это осознание приходит намного позже. Уже после того, как Руслан притягивает его к себе, усаживая на собственные колени. И это ни хрена не просто, и Даня здоровый мужик, давно уже не худенький подросток, и весит немало, но Руслану — плевать. Он целует его глубже, зарываясь пальцами под худи, гладит ребра, живот, царапает спину. Руслан хотел бы оставить на нем следы. Руслан хотел бы оставить на нем свои метки. — Ну да, теперь я уверен, что в тюрьме мне понравится, — сквозь смех шепчет Даня, утыкаясь Руслану в шею, пытаясь отдышаться. Усачев больно щипает его за бок. — Господи, да заткнись же ты! — он вжимает его в себя так сильно, как только может, и Даня позволяет. Это очередная истерика, очередная боль, рвущаяся наружу. Руслану бы вдавить его в себя, вплавить, спрятать под собственной кожей, чтобы никто его не нашел — никогда. Чтобы только он знал, где находится его сокровище, чтобы только он знал его местоположение. И только он имел право видеть его, слышать, чувствовать. Он бы его никогда не отдал, никому. Это помешательство, это ненормально, но Руслан никогда никого так сильно не любил. И никогда не будет. — Рус, все хорошо будет, слышишь? Никуда я от тебя не денусь, честно-честно, — внутренний ребенок в Дане вопит. Руслан убаюкивает его, гладит по рыжим волосам, мычит что-то в его шею. Даня чуточку счастлив, жмется ближе, подставляется. Земфира поет о минутах, падает небо, их мысли с Русланом давно сходятся на одном, чувства сплелись в единый комок, и представлять ничего не нужно. У них с Русланом все давно «случилось». Они не говорили об этом, не говорят, но это и не нужно. У них есть они. У них есть грусть и сигареты. Что может быть лучше? Лучше, чем это? Так и оставим.