Глава 9. Змеёныш
7 апреля 2020 г., 20:28
Коснувшись палочкой чайника, профессор Вектор прошла к окну и прикрыла скрипевшую на сквозняке створку. Она всегда нарочно оставляла окно приоткрытым, даже в самые лютые морозы – с детства мать прививала маленькой Септиме эту привычку, призванную помочь сохранить красоту. Мера оказалась действенной, что и говорить – даже сейчас, имея взрослого сына, она едва ли выглядела на свой возраст.
– Чем это грозит, как ты считаешь? - уточнила она, оборачиваясь и прислоняясь поясницей к низкому подоконнику.
Вальмонт, который до этого полулежал на низком диване, вытянув ноги во всю его длину, снизу вверх взглянул на неё и уточнил:
– Ты имеешь в виду что-то конкретное?
– Более чем, - откликнулась она, разливая чай. – Избрание Денетора на пост министра, разумеется. Не подумай, я рада за него, но мне почему-то неспокойно.
Принимая из её рук чашку, Вальмонт чуть приметно нахмурился.
– Ему остаётся только посочувствовать, - заметил он. – Времена сейчас куда как непростые. Потребуется немало терпения и умений, чтобы навести порядок в том кавардаке, который оставила после себя Дженкинс, мать её волшебницу... Правду про неё говорят – она столь яростно защищала права сквибов, что совершенно забыла о тех, кто ещё способен колдовать, - прибавил он с горькой усмешкой, и Септима, садясь в широкое низкое кресло, глухо фыркнула:
– Какая низкопробная показуха, подумать только... Надеюсь, многоуважаемый мистер Синистра до такого никогда не опустится.
Смерив её проницательным взглядом, Вальмонт отставил чашку на стоявший тут же журнальный столик и произнёс:
– Ты стала злее.
– Подобреешь тут, когда за окнами творится такое, - отрезала она, глядя на собственные колени, обтянутые подолом юбки-карандаша. – Я так не хотела, чтобы Эдди шёл по стопам отца, и вот – пожалуйста! Теперь он находится в самом центре этого кошмара, почти на передовой.
– Это не такая война, как была тогда, Септима, - вкрадчиво произнёс он и, протянув руку, взял её ладонь в свою, осторожно сжав. – Официально сейчас даже не война, как бы не горячился Аластор Грюм.
Как и всегда одно упоминание легендарного мракоборца вызвало у Септимы болезненную усмешку, и она отвернулась, закусывая нижнюю губу – совершенно детская привычка, от которой никак не получалось избавиться.
– Он меня до дрожи пугает, - напомнила она, беспомощно приподнимая брови. – Особенно эта его жуткая деревянная нога – как у пирата, право слово... Неужели нельзя было озаботиться и подобрать приличный протез?
Радуясь, что сумел отвлечь её, Вальмонт справедливости ради заметил:
– Он и на своей пиратской ноге даст фору любому новобранцу. К вам сюда вербовщики ещё не наведывались? – Септима отрывисто покачала головой. – Я вчера помогал Скримджеру тестировать добровольцев из числа студентов Академии. Неплохие, но так много девчонок...
Вздрогнув, она обернулась и смерила его взглядом настолько испуганным, что он против воли напрягся и, наконец, сел, спустив ноги на пол.
– Они что, - уточнила Септима звенящим от волнения голосом, - и девушек вербуют?
– Да, а что?
– Аврора – вот что! – воскликнула она, непроизвольно стиснув ему ладонь так, что заломило кости. – Неужели ты думаешь, что она сумеет остаться в стороне? Ты бы слышал, как она рассуждала обо всём этом за рождественским ужином... О, я искренне пожалела, что ты так и не появился тогда. Да она будет первой, кто запишется в добровольцы!
– Мерлина ради, ей ведь всего четырнадцать! – не выдержал Вальмонт, на что Септима, подавшись вперёд всем телом, яростно прошипела:
– Тогда ответь мне – сколько ещё продлится эта проклятая война? Вальмонт, сколько?..
Разумеется, у него не было ответа, и от собственной беспомощности хотелось рыдать. Было обидно и горько даже не за себя, а за Септиму, которая вдруг на мгновение показалась ему всё той же девчонкой-третьекурсницей, до дрожи испуганной необъяснимыми нападениями, державшими в страхе весь Хогвартс. Тогда он не сумел ей помочь, но теперь, долгие годы спустя, он готов был в лепёшку расшибиться, лишь бы не допустить тех же ошибок.
Приложив усилия, он за руки поднял её из кресла и усадил на диван, бок о бок с собой – как делал всегда, когда чувствовал, что нужен.
– С Авророй ничего не случится, - заверил он вкрадчивым шёпотом, перебирая её пальцы. – Она больше не поранится и не заболеет, мы оба за этим проследим.
– Уже проследили, - отмахнулась Септима свободной рукой и горько усмехнулась. – Она и без того половину костей переломала. Моя бедняжка... Честное слово, я запру её метлу в чулане и больше ей не отдам – хватит с нас этого ужасного квиддича. Она же девочка, Мерлин раздери!
Тихо рассмеявшись, Вальмонт обнял её за плечи и качнул из стороны в сторону, ласково присовокупив:
– Ты слишком драматизируешь. К тому же, у нас на горизонте проблемы посерьёзнее. – Септима встрепенулась, вперившись в него обеспокоенным взглядом, и он с усмешкой сообщил: – Эви, кажется, влюбилась.
Некоторое время Септима смотрела на него, почти не дыша, и даже моргать перестала, а после медленно выдохнула:
– Мерлинова борода... Только этого нам не хватало.
***
– Хозяин? Вздрогнув, Фрэнсис обернулся поверх плеча и без эмоций воззрился на замерших на пороге кабинета экономок; старшая, Эдна, сухая как хворостина, пожамкала тонкими губами, но всё же решилась и, махнув рукой младшей, чтобы помалкивала, начала: – Не смела беспокоить, но дело требует Вашего непосредственного вмешательства, хозяин... Это о мальчике, - прибавила она и тут же исправилась: – О Вашем сыне. – Что с ним? – не понял он, и Эдна сконфузилась ещё больше, нервными пальцами сминая оборки форменного платья. – Он... Я, право, в замешательстве... У него нет имени, хозяин, - выдавила она с трудом и совсем скисла. Об этом он странным образом не задумывался, лишь теперь припомнив то, о чём гневно квохтала толстая старая цыганка, когда мальчика увозили из табора. В их обычае было давать детям имена по самым ярким приметам, а между тем юный наследник Грэйволфов не отличался ничем исключительным – кроме способности говорить со змеями, разумеется. Так они его и звали. Ките. Змеёныш. Прикрыв глаза. будто у него в одночасье жутко разболелась голова, Фрэнсис повелевающе взмахнул рукой и разрешил: – Реши сама, Эдна. Мне всё равно. От его внимания не ускользнуло то, как женщины переглянулись с застывшим на лицах выражением, которое больше всего напоминало панику. В самом деле, где это видано, чтобы прислуга решала, как будут звать её хозяев? В другой ситуации Фрэнсиса позабавил бы их ужас, но сейчас ему было наплевать на всех, даже на собственного сына. Его душили воспоминания. – Если позволите, хозяин, - вмешалась до сих пор молчавшая младшая экономка, совсем юная, но отнюдь не безмозглая, - Ваша супруга желала назвать сына Генрихом. Подперев усталую голову кулаком, Фрэнсис смерил девку потухшим взглядом. Возможно, она говорила правду – жена привезла её, тогда ещё простую горничную, с собой из Германии как часть обширного приданного и в последние годы жизни, отчаянно тоскуя по родной речи, из всей прислуги выделяла лишь эту девчонку с усыпанным веснушками носом и молочным румянцем – чертами, так не вязавшимися со строгим взглядом. Переведя взгляд на окно, Фрэнсис пробормотал, обращаясь будто бы к себе самому: – Какой же он Генрих... Это имя для короля, а не для чумазого цыганёнка. Пусть уж теперь будет Гарри, - прибавил он чуть громче, и Эдна покорно закивала: – Как прикажете, господин Грэйволф. Я сейчас же распоряжусь о подготовке документов. Стараясь не стучать каблуками, обе они вышли в коридор, и младшая, плотно закрыв за собой дверь, с чуть слышным укором прошептала: – Эдак он в могилу себя сведёт... – за что тут же получила от старшей товарки звонкую пощёчину. – Думай, что говоришь, дура! – одёрнула Эдна, хотя сама всё это время неосознанно с укором качала головой на манер китайского болванчика. – Поди присмотри лучше за мальчиком. На это тебе ума достанет? Стиснув злые зубы, она кивнула и поспешила на четвёртый этаж, где располагались дверь в дверь детская и игровая. В спальне, когда она вошла, маленький хозяин стоял у окна, совсем тёмного из-за разросшегося снаружи плюща. Мимоходом отметив, что неплохо было бы нанять другого садовника, она подошла ближе и коротко вздохнула, походя подумав, что даже в слезах мальчик на редкость красив – как фарфоровая статуэтка маленького пастуха, стоявшая здесь же на каминной полке. Комната была полна красивых вещей, но всё равно смотрелась нежилой. Будто склеп. – Не плачь, маленький, - попросила она, опускаясь на колени и краем передника осторожно вытирая заплаканное личико. Она, впрочем, не была вполне уверена, что мальчик её понимает, но увещевающий тон стирал языковые границы. – Тут тебя не обидят. Здесь теперь твой дом, а не в таборе. – Почему здесь? – всхлипнул Гарри, глядя на неё с таким отчаянием, что впору самой было зарыдать. – Мне здесь не нравится... Я к маме хочу... Тяжело вздохнув, она обняла мальчика и долго гладила его по вздрагивающей тонкой спине, качая и уговаривая, пока слёзы, наконец, не иссякли. Удостоверившись, что плача больше не будет, она поднялась на ноги, крепко взяла его за руку и осторожно потянула за собой. – Пойдём со мной, я тебе кое-что покажу. Пойдём-пойдём, - поторопила она, когда он не сдвинулся с места. – Здесь недалеко, на третьем этаже. Спустившись по лестнице и повернув в восточное крыло дома, они вошли в крытую галерею, совсем тёмную, если бы не дрожащий огонёк на конце палочки прислуги. Исподлобья оглядев неразличимые в полумраке портреты, висевшие по стенам, Гарри с опаской прижался к её ноге и окликнул: – А мы тут зачем? – Вот зачем, - указала она, взмахом палочки зажигая канделябры с обеих сторон от самого свежего из портретов. – Это твоя мама. Адара Грэйволф. С видимым усилием оторвавшись от спасительного бока своей новой подруги, Гарри вышел вперёд и снизу вверх посмотрел на изображённую на портрете женщину. Он мало бы что смог сказать о ней – не хватало слов чужого языка, – кроме того, что у неё были чудесные тёмные волосы, мягкими волнами спускавшиеся до самого пояса расшитого серебром платья, и непривычно яркого оттенка голубые глаза, каких он не видел ни у кого раньше. Разве что у собственного отражения. – Она красивая, - оценил он, и экономка улыбнулась, погладив его по голове: – Ты тоже, мой милый. – Правда?.. Усмехнувшись тому недоверию, с которым мальчик смотрел на неё снизу вверх, она присела на корточки и заверила: – Правда-правда. А когда подрастёшь немного, будешь ещё краше. Наследник Грэйволфов, мастер Гарри... Одними губами повторив непривычное прозвище, Гарри вновь оглянулся на портрет и спросил: – А она теперь где, Габи? Где моя мама? – Далеко, - откликнулась она, чувствуя, как к горлу подкатывают внезапные слёзы. – Там, где всегда тепло... Её волки унесли, маленький. ...– Хозяин? Профессор вздрогнул, выныривая из пучины воспоминаний, и обернулся к замершей в дверях картинной галереи Габриэлле. – Экипаж подан, - сообщила она, склонив голову с гладко убранными волосами без намёка на седину. – Кучер ждёт Ваших дальнейших указаний. – Спасибо, Габи, - откликнулся он и, запрокинув голову, как малолеток, вновь взглянул на портрет матери. Жаль, что у них с женой так и не родилась дочь, ведь девочка почти со стопроцентной вероятностью получилась бы на редкость красивой – той же небывалой красотой, что и её бабка. И она бы с честью носила имя, данное ей в память о прародительнице... Впрочем, теперь мечтам так и суждено остаться несбыточными. Разве что Аласер сподобится и уговорит Арвин родить ещё ребёнка. Коротко вздохнув, он перекинул через руку чёрное твидовое пальто. – Жаль, что нельзя трансгрессировать сразу из поместья. После я сразу же вернусь в Хогвартс, - сообщил он самым будничным тоном, пытаясь подавить внутреннюю дрожь, - так что ужинайте без меня. Покорно кивнув, Габриэлла вслед за господином проследовала на лестницу и запоздало уточнила: – Передать что-нибудь госпоже Адриане? – Нет, - откликнулся он и после секундной заминки прибавил: – Ей необязательно знать о том, что я был здесь. – Как прикажете, хозяин. Трясясь на ухабах просёлочной дороги, он сквозь окно экипажа наблюдал, как растворяется в наступающих сумерках силуэт Волчьей ямы, и рассеянно думал о том, какими причудливыми путями порой следует человеческая судьба. Вряд ли его отец, видный британский аристократ, мог подумать, что окончит свои дни где-нибудь в балканской глуши, а его единственный сын, аристократом себя вовсе не считающий, будет жить кочевой жизнью, разрываясь между Германией и Шотландией. Самые ранние его воспоминания об отце относились, пожалуй, к тому самому времени, как он впервые попал в дом Грэйволфов – не Волчью яму, разумеется, а то, исконное поместье. Место, которое он в конце концов привык называть домом. Ему тогда было не больше семи, но он уже отчётливо понимал, что отец его сторонится. Фрэнсис Грэйволф всегда был мужчиной чрезвычайно замкнутым, предпочитал проводить долгие дни в одиночестве, и только один человек мог увлечь его, заставить вырваться из пут собственных мыслей, радоваться простым вещам вроде тёплого хлеба или шёпота ветра за окном. После смерти жены окружающий мир перестал для него существовать. И даже внезапно найденный наследник не смог, как ни пытался, развеять его апатию, затянувшуюся до самой смерти. Хотя прожил он недолго, не дотянув даже до двадцатого дня рождения сына и всё это время ни на минуту не прекращая собственного безмолвного монолога с умершей в страшных муках женой. Прости меня, любимая... Всё было напрасно. Экипаж дёрнулся, останавливаясь, и кучер с облучка громогласно объявил: – Прибыли, хозяин. Открыв дверцу, он спрыгнул на землю и огляделся. Они остановились на границе леса, где вплотную к деревьям раскинулись пёстрые шатры. В тихом воздухе далеко разносилось заунывное пение и гортанные гитарные переборы, изредка прерывающиеся заливистым конским ржанием. Людей видно не было, но, прищурившись, он увидел, что из темноты к нему приближается человек. – Явился-таки, старый чёрт, - окликнул его поджидавший на границе табора молодой цыган, стоило Грэйволфу сделать шаг ему навстречу. – Здравствуй, Алеко, - поприветствовал он, пожимая протянутую руку. – Я не опоздал? – Нет, - ответил Алеко и прибавил так, будто первоначально не хотел говорить об этом: – Отец велел костров без тебя не зажигать. Идём. Обернувшись к кучеру, Грэйволф коротко приказал: – Отведи коней к реке, напои и возвращайся в Яму. Да гляди в оба, - прибавил он, и Алеко состроил оскорблённую мину. – Обидеть хочешь? – пробормотал он, поправив укрывавший голову огненно-рыжий платок. – Или польстить? – Думай, как считаешь нужным, - откликнулся профессор, чувствуя, как внутри у него всё сжалось, будто натянутая между сердцем и животом струна грозила вот-вот лопнуть. Он до последнего не решался появиться здесь, добрую сотню раз менял решение, но всё же приехал, тем самым бросая вызов собственному малодушию. До сих пор он предпочитал не смешивать две своих жизни, предыдущую и нынешнюю – во многом из-за того, что сам не знал, какая из них более реальна. Иной раз он невольно задумывался о том, не лучше ли было бы, останься он в таборе и не узнай никогда о своей настоящей семье, но эти мысли были опасны, потому что разъедали душу хуже любого яда. Стоило отойти от дороги на десяток шагов, как защитные чары рассеялись, и пришельцам в уши хлынул разноголосый гомон табора. Ближе к обрыву, под которым бурлила река, шатры стояли реже, и на небольшой поляне уже был сложен высокий, в человеческий рост, погребальный костёр. Тело пока не возложили – значит, в самом деле ждали его. Пока что Алеко вёл его не к костру, а в ближайший слева шатёр – самый богатый, с расшитым золотой нитью входным пологом. Когда они вошли, старший брат его провожатого, Лекса, сидел на ковре, скрестив ноги и опустив голову так низко, что длинные вьющиеся волосы почти касались коленей. Голова к голове с мужем сидела Зара и раскладывала на выстеленном платке какие-то сверкающие камни, которым профессор, опознавший лишь голубой сапфир и травянисто-зелёный смарагд, не знал названия. В стороне от взрослых играли с камнями подешевле трое малышей, возрастом от трёх до пяти – мальчик и две девочки. Однако раньше хозяев пришельца заметил верный питомец; испустив утробный угрожающий рык, к профессору приблизился громадный волк и остановился, опасно щеря кровожадную пасть. Грэйволф даже не пошевелился, наблюдая за зверем, в котором чувствовалось помимо ужасающего что-то могучее, внушающее почти суеверный трепет, словно перед ними был не дальний родственник собаки, а внезапно ожившее тотемное божество. Волк был крив, и левый глаз его оставался закрытым; но правый, ярко-голубой и влажно блестящий, следил за незваным гостем с напряжённым вниманием. – Барло, - вскинувшись, пригрозила Зара, и волк отступил, скаля клыки, и, наконец, улёгся у огня, опустив на лапы лобастую голову. – Добро пожаловать домой, брат, - поприветствовал Лекса, поднимаясь на ноги и по-родственному тепло обнимая профессора, но, не сдержавшись, всё же попенял: – Долго же ты к нам добирался. – Суетные дела не отпускают, - поделился он, расцеловавшись с Зарой. – Жаль, что пришлось свидеться по такому поводу. Коротко вздохнув, Лекса похлопал его по плечу. – Гита прожила славную жизнь, - признал он. Профессор не ответил, искоса глядя на детей и вспоминая, как и сам мальчишкой сидел на медвежьей шкуре в этом самом шатре, занятый игрой в самоцветы, и украдкой косился на очередного визитёра – высокого мужчину, с ног до головы укутанного в отороченный лисьим мехом плащ. Вид его был некрасив и неопрятен после долгого пути, и Гита, прикрывая смеющиеся губы ладошкой, шепнула: – Точно чёрт чумазый! Она всегда была острой на язык – за что и поплатилась. Если только Лекса в письме не соврал, грудь ей в конце концов проткнул острый кинжал. Оба они тогда не знали, что грязный незнакомец заберёт его, лишив последней ценности – собственного имени. – Идём, Ките, - поманила Зара, смуглой рукой отодвигая в сторону полог. – Солнце почти зашло, пора начинать. Мы ждали только тебя. Однако первым в прохладу подступающей ночи вышел не он, а Барло; проскользнув между людских ног, он отошёл от шатра и обернулся, будто поджидая. – Значит, прикормила удачно? – уточнил профессор, обернувшись к Заре, и та отрывисто кивнула, сощурив глаза – правый, небесно-голубой, каких не бывает у цыган, и левый, затянутый белёсой дымкой. – Пора бы уж и тебе обзавестись слугой, - посоветовала она, набрасывая на плечи плотную цветастую шаль. – Люди что – они обманут, а зверь или птица будет служить до последнего дня. С этим профессор мог бы поспорить, но решил не ввязываться в разговор, который совершенно точно закончится ничем, а потому лишь плотнее запахнул пальто и вслед за Лексой зашагал прочь от шатра. Все вместе они направились к кострищу, где уже собирались люди. В первый ряд, расступившись, пропустили старого Гожо; хромой на обе ноги, он доживал последние дни, а потому профессор не мог смотреть на него без содрогания. Сам он пока что был молод и силён – что называется, в расцвете лет, – но иной раз задумался о том, что будет, когда придёт старость или, что гораздо хуже, немощь. Не лучше ли умереть молодым и оставить по себе красивую память? Хотя, он всегда был слишком слаб для того, чтобы свести счёты с жизнью. В толпе цыган он смотрелся как ворон среди пёстрых тропических птиц, но каждый в таборе знал, даже маленькие дети, что знатного господина нужно привечать, потому что он, несмотря на бледное лицо и скорбь в глазах, вышел из вольного народа. Он не стал подходить слишком близко, остановившись на достаточном отдалении, и осмотрел людей вокруг себя, выискивая знакомые лица до тех пор, пока не натолкнулся на ответный взгляд. – Глазам не верю... – хмыкнул он достаточно громко. – Неужели владетельный Лекса осенил нас присутствием? Цыганский барон, одного имени со старшим сыном, первым подошёл и пожал протянутую руку. – Всё остришь, Ките? – крякнул он в усы. – Смотри, как бы твой змеиный язык тебя до беды не довёл. Грэйволф лишь покачал головой, потому что до сих пор помнил, как его разговоры со змеями до дрожи пугали Лексу и всё его разномастное семейство, включая и сыновей, среди которых он был лишь одним из многих. Равным. Своим. Он не успел ничего ответить на полушутливое порицание, потому что в этот самый момент по толпе прошёл ропот, и народ в противоположном конце поляны расступился, пропуская вперёд мужчину. Профессор, напрягая зрение, ощутил запоздалый укол ревности, ведь цыган был по-настоящему красив – с пышными усами, едва тронутыми сединой, и длинными чёрными как смоль кудрями, мягко ложившимися на складки богатой кроваво-красной шёлковой рубахи. В руках он нёс свёрток белой ткани – по крайней мере, в этом попытался убедить себя профессор. Ведь это просто свёрток. Свёрток, формой напоминающий человеческое тело. – Талантливая была, - с горьким сожалением вздохнул старик Гожо. – Всё по руке видела, от первого шага до могилы. Профессор промолчал, хотя в глубине души был полностью согласен со старым цыганом. Он уговаривал Гиту почитать по руке, наверное, столько, сколько они были знакомы, но она отвергала его простую просьбу раз за разом, придумывая какие-то немыслимые увёртки, почти геббельсовского размаха бред, согласившись лишь однажды. Это было накануне их с Адрианой свадьбы. Он пришёл тогда в табор без особой цели, просто по старой памяти – ноги сами принесли его в знакомый шатёр, где жарко от натопленного очага и пахнет розмарином и ладаном. – Ты же говорила, что не будешь смотреть, - напомнил он, когда Гита попросила его ладонь, внутренне напрягшись от её непривычно строгого тона. – Раз прошу – значит, время пришло, - откликнулась она, сверкнув чёрными глазами. – Дай взглянуть, чем твоё сердце успокоится. Глухо фыркнув, он натянул брюки и вернулся к постели, протянув обе руки ладонями вверх. Взяв левую, Гита подтянула его ближе к пламени очага и надолго замолчала, разглядывая прочерченные природой линии. Прирождённая шувихани, конечно, она видела всё, что хотела увидеть, и всё же, глядя на неё, он честно старался не смеяться, но уж слишком её наморщённый лоб не вязался со спутанными кудрями и голой полной грудью. – Ох-ох, милый мой… – пробормотала она, наконец, сравнивая узоры на обеих ладонях. – Долго ты будешь жить со своей румынкой, да только несчастливо. И дети будут… Трое. А у неё – один всего. – Как это? – не понял он. Перебирая его пальцы, Гита вдруг по-доброму усмехнулась. – Вот чёрточки. Три ребёнка – три матери... А твоя любовь ещё не родилась, - посулила она, внезапно улыбнувшись. – И сын от неё – он единственный выживет. Единственный... Он стоял у костра до тех пор, пока не унеслись в ночное небо последние искры. Ведь, если вдуматься, только так и должны уходить вольные люди – лететь среди облаков, не ведая горя. Он и сам хотел бы окончить жизнь вот так, но его увы, ожидал другой финал – гранитная плита в фамильном склепе, рядом с отцом, матерью и сотнями других, теперь неузнаваемых, навеки затерявшихся в учебниках истории и семейных хрониках. Жаль, от Волчьей ямы далеко – отец в своё время построил поместье в очень красивом месте, искренне надеясь дорогим подарком загладить вину за собственное пренебрежение, которое годами выказывал собственному сыну. Уклоняясь от физически осязаемого света факелов, он на негнущихся ногах пошёл прочь, туда, где обрывистый берег понемногу становился пологим, спускаясь к речному песку. Здесь было так тихо, как бывает лишь перед рассветом, но солнца видно не было, и окружающая его темнота разрывалась лишь дрожащим огоньком тлеющей сигареты, которую он нервными челюстями стиснул так, что чуть не перекусил пополам. Вот и всё, повторил он себе, глядя в низкое беззвёздное небо. Вот и ещё один человек ушёл из его жизни, чтобы никогда больше не вернуться. Давящая боль в груди ещё не ослабла, но вместе с тем к нему, наконец, пришло осознание того, что не случилось ничего исключительного. Просто время продолжает свой бег, растирая в пыль всех, кто попадает под его жернова. Отбросив сигарету на сырой песок, профессор раздавил окурок и вдруг, повинуясь внутреннему чутью, порывисто обернулся, выхватив палочку. Чёрные тени, ещё более кромешные, чем окружающая его весенняя ночь, проступили на фоне речных скал и приблизились, подсвечивая себе путь огоньками на концах палочек. Их было, кажется, семеро, но внимание профессора было приковано к тому, который находился теперь ближе всех. Высокий, грубо сложённый, он обходился без плаща во многом благодаря густо покрывавшей лицо и тело растительности, во мраке походившей на шерсть. Во всём его облике чётко просматривалось что-то звериное, но при этом его крупное тело было напрочь лишено присущей хищникам грации. В палочке он, как видно, не нуждался - хватало криво обломанных когтей. – Сивый, - выдохнул Грэйволф, боковым зрением продолжая следить за окружавшими его фигурами в масках. – Привет, профессор, - поприветствовал он и усмехнулся, обнажив жёлтые кривые зубы.***
Хотела того или нет, Аврора провела в Больничном крыле весь остаток недели. Посетителей к ней практически не пускали, чтобы не тревожить срастающиеся кости. Исключение составляла лишь Септима, которой медсёстры не могли отказать из соблюдения банальной субординации; она приходила почти каждый вечер после занятий и делилась школьными новостями, которых, по счастью, было в последнее время не так уж и много. – Детка, у тебя эта книжица скоро к ладошкам прирастёт, - пожурила профессор Вектор, появившись в палате после обеда в воскресенье. С трудом оторвавшись от романа, Аврора подняла голову и воззрилась на крёстную, всем своим видом выражая молчаливое требование повторить сказанное. Книгу ей по большой просьбе прислал Вальмонт. Сама Аврора рассудила так, что, раз у неё теперь достаточно времени и нужно как-то отвлечься от зуда в исцеляющихся конечностях, можно выполнить данное себе обещание и познакомиться с книгой, так полюбившейся Римусу, поближе. – Поппи сказала, что завтра ты сможешь вернуться к занятиям, - сообщила Септима, осторожно присаживаясь на край койки, поближе к Авроре. – Как ты себя чувствуешь, милая? Она в ответ пожала плечами. – Нормально, - оценила она и позволила себе пожаловаться: – Я так устала лежать, что уже не понимаю, хорошо я себя чувствую или нет! На все её капризы Септима лишь взмахнула рукой: – Перестань. Это для твоего же блага – неужели не понимаешь? – Понимаю, - вздохнула Аврора, уронив руки на собственные колени, укрытые пледом. – Просто мне здесь ужасно скучно. Хотя бы Джеймса пустили, что ли... – Он сегодня спрашивал о тебе, - припомнила профессор Вектор. – Сразу после ужина. Не беспокойся, я дала твоему другу более чем подробный отчёт о состоянии твоего здоровья. Призадумавшись на мгновение, Аврора бросила короткий косой взгляд на букет, по-прежнему украшавший её тумбу – поддерживаемые заклятием, цветы не завяли, разве что пахли теперь не так сильно. – А Римус Люпин уже вернулся в школу? – спросила она, прикладывая максимум усилий, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо, однако не преуспела – взгляд Септимы тут же стал настороженным. – Да, я видела его вчера за завтраком, - кивнула она. – Почему ты спрашиваешь? Аврора промолчала, но украдкой вновь покосилась на букет, так что ответ стал очевидным. Сердце Септимы, споткнувшись, пропустило удар. Если только Вальмонт прав... Мерлин всемогущий, чертыхнулась она и покачала головой. Сама по себе первая любовь ещё никому не приносила ничего хорошего, но если только это правда и их малышка влюбилась в оборотня... О таком она боялась даже думать, обмирая до глубины измученной души. – Тебе пока ещё рано о таком думать, - осторожно заметила она и прибавила, когда лицо Авроры удивлённо вытянулось: – В следующем году у тебя экзамены. Придётся постараться, если хочешь в будущем найти себе местечко потеплее. Некоторое время Аврора смотрела на неё с выражением искреннего интереса, а после с беззлобной усмешкой заметила: – А если я вообще не хочу работать? Может, я выйду замуж и буду следить за домом. Как думаешь, из меня получится хорошая домохозяйка? – прибавила она со смехом, и Септима покачала головой. Есть женщины, рождённые для того, чтобы быть жёнами и матерями. Им может быть сорок, двадцать или пятнадцать, но их истинное предназначение всегда заметно невооружённым глазом – по каким-то ничего не значащим чертам, по ласковому взмаху рук или невесомому шёпоту, по особой искорке в глазах, появлявшейся лишь тогда, когда такая женщина смотрела на ребёнка или новую крахмальную скатерть. И теперь, скользя взглядом по склонённой макушке Авроры, в масляном свете ночника казавшейся почти медно-рыжей, Септима пришла к неутешительному выводу, что её возлюбленная крестница относится именно к такому типу представительниц прекрасного пола. – Может, и так, - кивнула она, признавая возможность. – Но я искренне надеюсь, что прежде ты окончишь школу и выйдешь замуж за достойного человека. Польщённо улыбнувшись косвенному пожеланию счастья, Аврора прикусила губу и опустила глаза, о чём-то крепко задумавшись. – Ты что, детка? Что такое? – Крёстная... – окликнула она, рассеянно теребя край кроватного покрывала. – Скажи, пожалуйста... А ты очень любила Себастиана? Она не зря так смущалась, задавая простой вопрос – Септима редко говорила о покойном муже, очевидно предпочитая не жить прошлым и предельно сосредоточиться на настоящем. Вот и сейчас, стоило ослабнуть первоначальному удивлению, её лицо стало грустным, что было особенно заметно в обрамлении падающих ей на лоб теней. – Конечно, любила, - откликнулась она, заботливо пригладив крестнице волосы. – Ты бы видела его, моя милая... Как такого было не полюбить. Забравшись ей под руку, Аврора обхватила её за талию и упросила: – Прости... Я не хотела тебя расстраивать, правда. – Ничего, детка. Это было давно. Ну, ложись отдыхать, - встрепенулась она и взмахнула рукой, будто отгоняя дурные мысли. – Давай-давай, иначе Арвин меня выгонит взашей. Предпочитая не спорить, Аврора покорно улеглась. Она долго лежала, глядя в потолок и прислушиваясь к шуму Запретного леса за окном, открытым навстречу ночной прохладе, но в конце концов её разморило в тепле постели, и она провалилась в пучину сна, оказавшегося очень и очень странным. В этом сне она стояла на опушке леса, глядя на светящиеся в ночи окна замка. Это точно был Хогвартс, но вокруг стояла зима, и Аврора, закрываясь руками от ледяного ветра, пошла вперёд, на свет. Вокруг не было ни души, и она слышала лишь собственное прерывистое дыхание, вырывавшееся из её груди вместе с паром и последними крохами тепла. Она так старалась не поскользнуться на крепком насте, что сама не заметила, как грудью в грудь налетела на кого-то, и вокруг её плеч тут же сомкнулись сильные руки, удерживая от падения. – Осторожнее, любимая, - предупредил над самым её ухом ласковый голос. – Аврора... Просыпайся, маленькая. Кто-то легонько тормошил её за плечо. Приоткрыв один глаз, она от подушки снизу вверх посмотрела на склонившуюся над ней Арвин и сонно отмахнулась: – Уйди, злюка... Я сон не досмотрела. – Хороший? – уточнила Арвин, распрямляясь, и Аврора, перевернувшись на спину, задумалась. – Наверное, - с сомнением протянула она. – Мне для начала нужно кое-что проверить. Смерив её задумчивым взглядом поверх плеча, Арвин слегка нахмурилась и уточнила: – Ты что задумала, малышка? Аврора в ответ лишь покачала головой и села, осторожно потягиваясь, заранее боясь новой боли. Она как раз успела при помощи Арвин привести себя в порядок и проглотить нехитрый завтрак, когда дверь Больничного крыла распахнулась, будто кто-то с силой её пнул, и внутрь почти вбежал Джеймс. Его горящий взгляд, блуждая, остановился на Авроре, и он бросился к ней, без сомнений заключив в объятия. – Джимми, у меня кости едва срослись!.. – прохрипела она, пытаясь вывернуться из объятий, но он держал крепко. – Я в порядке, правда. – Мерлин раздери, Эви, - пробормотал он и, наконец, разжал руки. – Я чуть с ума не сошёл! – Каждый день порог Больничного крыла обивал, - подтвердила Арвин, походя взъерошив другу волосы. – Я уж думала, Мародёры тебя выкрадут, не ровен час. – Мы можем, - кивнул Джеймс и, наконец, разжал руки. – Септима сказала, что тебя сегодня выписывают. Правда ведь, Вин? – обернулся он к медсестре и взглянул на неё с такой надеждой, что ей оставалось лишь смеяться. – Правда-правда, - заверила она. – Хватит уже тратить на тебя целебные зелья, Эви. Аврора коротко усмехнулась и, опираясь на протянутые руки Джеймса, поднялась на ноги. – Я вполне могу дойти до класса сама, - заверила она, но такое внимание всё же было очень и очень приятным; тем более, что Джеймс, стоит отдать ему должное, лишь отмахнулся: – Ну да, отпущу я тебя одну, как же... Чтобы парни меня потом с дерьмом смешали за недостаточный уровень рыцарственности? Мне Лунатик всю плешь проест, ты же его знаешь... Аврора тихо вздохнула, ощутив, как сердце пустилось вскачь. – Римус правда вернулся? – обрадовалась она, и Джеймс смерил её недоумённым взглядом. – Да, правда. Он с парнями внизу ждёт... Эви, ты куда? – окликнул он, когда она сделала пару шагов по направлению к двери и остановилась, не в силах разорваться надвое и, судя по выражению лица, отчаянно желая это сделать. – Что, так не терпится на трансфигурацию? Мысленно вознеся молитву Мерлину за то, что её друг – такой тугодум во всём, что касается отношений, Аврора скрестила руки под грудью и нарочито брюзгливым тоном напутствовала: – А ты попробуй проваляться тут неделю – сам на стенку полезешь! Идём уже, ну! Ещё с лестницы Аврора увидела, что в холле полно народу – должно быть, завтрак только что закончился. Она на мгновение замерла на верхней площадке, взглядом обшаривая толпу, и почти сразу увидела Римуса – он стоял у самых ступеней в обществе Блэка и Петтигрю, как и предупреждал Джеймс. – Римус! – воскликнула она и быстро спустилась, едва сдерживаясь, чтобы не бежать вниз по лестнице. Он обернулся, прерывая разговор с Сириусом на полуслове, и обежал глазами холл, отыскивая источник шума, но тут поднял голову и, наконец, заметил её. Преодолев последние пару ступеней, Аврора настолько порывисто обняла его, что он покачнулся, но почти тут же устыдилась собственного порыва и для баланса чмокнула в щёку Блэка и даже Питера – тот от столь явного проявления симпатии побурел и даже приосанился, - после чего вновь обернулась к Римусу и скороговоркой спросила: – Когда ты вернулся? – Вчера утром. Рад тебя видеть, Аврора, - улыбнулся он. – Как ты себя чувствуешь? – Полностью здоровой, - заверила она и развела руки в стороны, будто желая продемонстрировать сросшиеся кости. – Ты же знаешь мадам Помфри – она ни за что бы меня не выпустила до тех пор, пока не заживёт последняя царапина, да и Арвин ничем не лучше. Он со смешком согласно кивнул: – Да уж, наши медсёстры отличаются особой фанатичностью в вопросах переломов. Но я всё же рад, что они сумели помочь, - прибавил он без тени улыбки на лице. – Джеймс сказал, во время матча тебе сильно досталось. Неловко усмехнувшись, Аврора потёрла лоб там, где была самая крупная ссадина, мимоходом задумавшись о том, что сама она после недели безделья выглядит, мягко говоря, не очень: – М-да, трибуна была жёсткой! Сама не понимаю, как меня угораздило. Он усмехнулся в ответ, и лишь теперь Аврора заметила, что он бледен даже больше обычного, словно сам только что выписался из больницы. – Римус, ты в порядке? – уточнила она, обеспокоенно вглядываясь в его лицо. – Прости, но выглядишь неважно. – Ничего страшного, - успокоил он. – Просто голова побаливает. К сожалению, недостаточно сильно, чтобы пропустить сегодняшнее занятие по зельеварению, - прибавил он с усмешкой, и Аврора тихо рассмеялась в ответ, прикрыв губы ладошкой. Несколько мгновений она продолжала смотреть прямо на него, едва сдерживаясь, чтобы не заплясать на месте от охватившей её радости, а после всё же взяла себя в руки и объявила: – Я, наверное, пойду. Не хочу лишний раз нервировать МакГонагалл. Увидимся за обедом? – Увидимся, - с улыбкой кивнул он. – А малышка дело говорит, - заметил Сириус, когда Аврора отошла на достаточное расстояние. – Тебе бы отлежаться после полнолуния. Римус, глядя удаляющейся девушке вслед, коротко качнул головой и предупредил: – Я рад твоему внезапному сочувствию, Бродяга, но если ты посмеешь испортить мне момент просветления духа, я тебя искусаю, не дожидаясь полнолуния. Выставив вперёд ладони в жалкой попытке защититься, Сириус криво усмехнулся и ничего не ответил, зато голос подал молчавший до сих пор Питер. – Вы о чём это, парни? – спросил он, переводя любопытный взгляд с одного друга на другого, и Сириус коротко обречённо вздохнул: – Иногда, Хвост, у меня создаётся такое ощущение, что ты – мой родственник. До тебя также медленно доходит, как до Регулуса.
