Сезон охоты: Шёпот в темноте

      - Потому что флоксы не стоит так обильно удобрять, отец Льюис, - в сотый, если не в тысячный раз напомнил мистер Люпин в ответ на горькие сетования пастора. - А вот опрыскивать их нужно куда чаще - сами видите, сейчас такая жара, что цветы остаётся только пожалеть.       Подлив своему собеседнику ещё чая, сдобренного могучей порцией кагора, отец Льюис не сумел подавить громкий, по-отечески озабоченный вздох. Они с Лайеллом были почти ровесниками, но обязанность заботиться о собственной пастве вынуждала святого отца смотреть на взрослого мужчину как на неразумное дитя - тем более теперь, когда дитя это так явно сбилось с пути.       В крохотной кухоньке флигеля, в котором квартировал святой отец, они были вдвоём; застольной беседе пошёл уже не первый час, и на протяжении всего разговора Лайелл, от природы очень сердобольный, жалел всех - и старуху Доэрти, у которой издохла цепная псина, и Харрингтонов, у которых джарви задрал выводок цыплят, и, конечно же, самого отца Льюиса, флористические изыскания которого не вполне соответствовали ожиданиям и теперь больно ранили и без того едва живое самолюбие преподобного.       - Ничего, - пообещал Лайелл, отправив в сопротивляющуюся глотку очередной могучий глоток испускающего алкогольные пары чая, - вот я Вам завтра прикормку принесу - с ней что хочешь взойдёт. И без драконьего навоза, что немаловажно! - провозгласил он и поднял вверх руку с отставленным указательным пальцем. - Эта гадость только корневую систему угнетает, а вот мы с моей Хоуп в своё время придумали одну штуку...       Не закончив фразу, Лайелл лишь махнул рукой и покачнулся - усекновение главы Пророка праздновали так, что запасы креплёного вина во флигельке преподобного сильно оскудели.       Сложив руки на животе, отец Льюис присел на прежнее место по короткую сторону стола, спиной к распахнутой двери, и напомнил:       - Уныние - тяжкий грех, сын мой. Кажется, только недавно я о том же говорил Римусу, но ведь ты должен куда лучше знать притчу о кресте.       Покивав в такт его размеренному мягкому говору, характерному больше для шотландских плато, а не для юга, мистер Люпин выглянул в окно и с горечью констатировал:       - Луна на убыль идёт. Как-то он там...       - Будем верить, что всё в порядке, - откликнулся святой отец и мягко похлопал его по лежавшей на столе ладони. - Любой ссоре рано или поздно приходит конец. Ну неужели же отец и сын не найдут в конце концов общий язык? Ты бы поговорил с ним, что ли.       Его мягкое негодование было настолько искренним, что Лайелл горько усмехнулся.       - Какой в этом смысл, отец Льюис, - тяжело вздохнул он, качая головой. - Он всё равно меня не простит. Такое просто не прощают.       - Глупости! - в несвойственной ему категоричной манере провозгласил отец Льюис и, грузно приподнявшись над стулом, продекламировал: - Снисходя друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу: как Христос простил вас, так и вы!       Лайелл, происходивший из чистокровной семьи, всё же свято чтившей католические традиции, а потому замечательно знакомый с текстами Святого Писания, кивнул:       - Послание апостола Павла к колоссянам.       - Правильно! - обрадовался отец Льюис и вновь плюхнулся на стул с такой силой, что хрупкие ножки едва не подогнулись. - И смею тебе напомнить, что это изрёк тот самый апостол Павел, который говорил в послании к Тимофею: "Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного"! Так кому же заботиться о собственном ребёнке, как не тебе, сын мой?       Так и не позволив вовлечь себя я в пучину теологического диспута, Лайелл подпёр голову кулаком и подумал, что с начала года он написал Римусу уже четыре письма, но ответа до сих пор не было. Наиболее разумным было выдержать паузу и дать сыну хоть немного опомниться, но пламенная речь отца Льюиса всколыхнула что-то у него внутри. Хотелось действовать, прямо сейчас, сию минуту - что угодно, лишь бы не просиживать штаны на тесной кухне, пока его ребёнок мучается, причём не только физически. Что были муки плоти против терзаний разума?       Залпом допив то, что ещё оставалось в кружке, Лайелл поднялся на ноги, придерживаясь за край стола, и объявил:       - Я пойду. Время позднее, а назавтра... У меня много планов.       И пусть планы эти были пока ещё очень расплывчатые, едва вяжущиеся с реальностью, он всё же кивнул в подтверждение собственных слов и решительным шагом направился к выходу, так что отец Льюис едва поспевал за ним.       - С наступающим праздником тебя, Лайелл, - пожелал он ему вслед, и мистер Люпин махнул рукой, не оглядываясь.       Назавтра Римусу исполнялось восемнадцать - возраст, когда нужно брать ответственность даже в мире маглов, и одна мысль о том, что сын уже точно не принадлежит ему, наполняла сердце Лайелла страхом, горечью и гордостью.       А ведь когда-то, ещё до разыгравшейся трагедии, они с женой задумывались о втором ребёнке - без конкретной цели, просто затем, чтобы у их Римуса был верный друг. Но ворвавшийся в дом оборотень поставил крест не на одной жизни, а сразу на трёх.       Погружённая в собственное горе и бесконечные заботы о Римусе, Хоуп не могла уже отвлечься ни на что. То есть, она, конечно же, исправно выполняла все домашние обязанности, прослыв среди соседок хоть и не слишком общительной, но образцовой хозяйкой... И всё же Лайелл, глядя на жену, отчётливо понимал, что каждый миг, каждую секунду их безрадостной жизни мысли её витали где-то там, рядом с сыном, опутывая его плотным коконом искренней любви и столь же искреннего беспокойства. Мерлин всемогущий, как же она любила его... Судорожно, до боли... Не стыдясь, рыдала над сбитой коленкой или ужалившей палец занозой - что уж было говорить тогда, когда от левого плеча не осталось ничего, кроме сплошного кровавого месива, когда нежная плёночка детской кожи повисла лоскутами, безжалостно вспоротая ядовитыми клыками... Лайелл боялся тогда, что потеряет их обоих, но нет - жена и сын выжили, и это ли был не повод порадоваться. Но радости больше не было.       Однако теперь пришла пора положить скорби конец. Остановившись на мосту и окинув взглядом оставшийся позади спящий Грейт-Хэнглтон, он решительно тряхнул головой. Завтра же утром он отправится в Хогвартс и будет уговаривать Римуса простить своего горе-папашу до тех пор, пока он не согласится. Случившегося уже не исправить, но ведь нужно же им как-то жить дальше. Нужно просто жить. Быть может, с первого раза ничего и не получится, но кто знает, как обернутся дела лет через десять. Кто знает - вдруг ещё удастся всё наладить и покачать на коленях внуков? А что такого? Ведь не зря же у него не сходит с языка эта девчонка - Аврора, что ли...       Лайелл усмехнулся и оперся предплечьями о низкие деревянные перила, не сразу поняв, откуда исходит громкий надсадный хруст.       Мир вокруг внезапно кувыркнулся, так что луна на мгновение оказалась у него под ногами и тут же скрылась, подёрнутая густой сизоватой тиной. Кто-то окликнул его по имени, но обернуться или испугаться Лайелл уже не успел, потому что в уши хлынула вода, и тогда стало совсем темно.

***

      Окинув взглядом профессора Грэйволфа, у окна докуривавшего уже третью кряду сигарету, профессор МакГонагалл обеими ладонями пригладила и без того до атласного скрипа заглаженные волосы и с завистливым вздохом пожалела, что сама не курит. Помнится, как-то в далёкой молодости она выпросила у Малкольма сигарету, но после единой затяжки закашлялась так, что в тот же самый день зареклась приближаться к табаку раз и навсегда. Впрочем, сейчас никотиновое успокоительное не помешало бы.       - Бедный мальчик... - пробормотала она, тяжело оперевшись локтями о край стола. - За что ему всё это, ума не приложу. В прошлом году мать, теперь отец - будто у него мало бед без этого.       - Он справится, - отрывисто бросил Грэйволф, раздавил окурок в стоявшей на подоконнике пепельнице и тут же потянул из пачки новую сигарету. - Смерть - это ещё не самое страшное, тебе ли не знать.       Содрогнувшись всем телом, натянутым как струна, профессор МакГонагалл порадовалась, что их разговор вполголоса не слышат другие находившиеся в учительской коллеги. Они бы не поняли.       После озвученной новости о трагедии весь факультет Гриффиндор погрузился в непривычное уныние. Война давно уже подступала к самому порогу школы, люди ежедневно гибли в каждом графстве, во всех уголках страны, так что все они, занятые отчаянными попытками выжить, позабыли, что волшебники гибнут не только на дуэлях. Да, Лайелл Люпин был чистокровным волшебником, пусть и всего в третьем поколении, но чистокровным - и это не помешало ему захлебнуться, упав в реку через проломленные гнилые перила моста.       - Всё же это неразумно - отпускать Поттера, Блэка и Петтигрю из школы на неопределённый срок, - прервала поток её невесёлых мыслей профессор Вектор и отставила полупустую чайную чашку на собственный стол. - У них экзамены в конце года, а теперь кто знает, сколько пропусков они нахватают.       Она не успела прибавить ни слова больше, потому что МакГонагалл возмущённо встрепенулась и протянула, не веря своим ушам:       - Септима... О чём ты говоришь? Какие пропуски?.. И почему в своей тираде ты не упоминаешь самого Римуса? - прибавила она чуть суше и строже, поднимаясь из-за стола и вставая вровень с бывшей школьной подругой. - Кто знает, сколько мальчику потребуется времени, чтобы прийти в себя, и рассуждать теперь об экзаменах - это просто...       - Минерва, успокойся, - окликнул Грэйволф, но она махнула рукой, не оборачиваясь:       - Нет, Гарри, помолчи! - и он замер, не донеся сигарету до рта, потому что не мог вспомнить, когда она последний раз позволяла себе разговаривать с ним в подобном тоне. - Речь сейчас не об экзаменах и не об оценках, а о том, что наш студент потерял отца - последнего родного человека, слышишь ты, профессор Вектор? И если уж ты так озабочена успеваемостью семикурсников Гриффиндора по собственной дисциплине, я лично буду заниматься с Римусом Люпином всё свободное время - благо, в нумерологии понимаю не меньше твоего!       Всплеснув руками, профессор Слизнорт, который всё время перепалки переводил испуганно-возмущённый взгляд с одной женщины на другую, наконец воскликнул:       - Минерва, ну возьмите же себя в руки! Разумеется, все мы озабочены будущим студента, но...       - Ох, да перестаньте Вы! - обернулась она к бывшему учителю и нынешнему коллеге. - Будто не Вы, Гораций, седьмой год воротите от мальчика нос!       Отбросив за окно всё ещё дымящийся окурок, профессор Грэйволф решительным шагом пересёк учительскую, лишь чудом не зацепив ни один из причудливо расставленных столов, и, схватив МакГонагалл за плечи, без особых церемоний вытолкал её в коридор, пока ещё блаженно пустой.       - Пусти! - вырвалась она, но он держал крепко и, развернув её лицом к себе, тихо раздельно потребовал:       - Или ты сейчас же берёшь себя в руки, или я сам тебя успокою - и тебе это вряд ли понравится, Мин.       Вскинув голову, она натолкнулась на его спокойный и строгий взгляд и наконец медленно выдохнула сквозь воинственно стиснутые зубы. Из них двоих кто-то должен, просто обязан был оставаться хладнокровным, но до сих пор это тяжкое бремя добровольно взваливала себе на плечи она. Но теперь, натолкнувшись на стену лицемерия и ханжества, профессор МакГонагалл уже не могла остановиться - ярость несла её всё дальше, будто с горы на санках, вот только совершенно не понятно, что же ждёт в конце пути.       - Я держу себя в руках, - произнесла она, но он ладоней с её плеч так и не убрал, продолжая пристально вглядываться в лицо. - Хоть ты-то видишь, как это всё нелепо?       - Вижу, - кивнул он, на мгновение подняв глаза на прозвучавший удар колокола к началу первого урока. - Но пока что только наблюдать и остаётся. Подождём, пока Люпин вернётся в школу, а там уж будем думать, чем ему можно помочь.       - Думаешь, можно?       Сухо хмыкнув в ответ на её недоверчивый взгляд, профессор пригладил ей сбившиеся в спешке эвакуации волосы - пара-тройка волосков, покинувших привычное место, не более, - после чего заверил:       - Что-нибудь да придумаем. В Хогвартсе тот, кто просит помощи, непременно получает её, - прибавил он, и это была столь явная и бездарная пародия на директора, что Минерва, не сдержавшись, фыркнула, но почти тут же взглянула на него с укором и отступила на шаг.       - На урок опаздываем, - озвучила она очевидную истину и, бросив недружелюбный взгляд на дверь учительской, всё же вернулась внутрь, чтобы взять классный журнал и по дороге обдумать, что скажет студентам Гриффиндора, если возникнут вопросы о том, почему четверых из них всё ещё нет на месте.       В отличие от коллеги, у профессора Грэйволфа задача была на первый взгляд попроще - его в классе уже ждали когтевранские пятикурсники. Но, едва переступив порог аудитории, он чутьём опытного педагога понял - что-то не так. Слишком уж тихо сидели школяры, уткнувшись носами в собственные учебники, слишком показательно пламенели уши сидевшего за первой партой Аккерли, которого Флитвик из неизвестно какого садизма в этом году назначил старостой. Но взгляд профессора, минуя склонённые макушки, наконец остановился на сидевшей за первой партой Авроре, которая, вцепившись белыми пальцами в край собственного стола, не поднимала головы и смотрела перед собой с выражением настолько обречённого ужаса, что хотелось тут же броситься прочь и бежать без оглядки.       - Я вас приветствую, - привычно окликнул он, и студенты после заминки нестройным хором откликнулись:       - Доброе утро, профессор Грэйволф!       Отметив про себя, что за пять лет ему всё же удалось выработать у этих остолопов хоть какие-то условные рефлексы, профессор остановился перед кафедрой и, даже не заглянув в журнал, бросил:       - Все присутствуют? Два, четыре... Ладно, все. Кто сегодня дежурный? Синистра, ты?       Крупно вздрогнув, девочка подняла на него глаза и испуганно замерла, будто учитель погрозил ей кулаком.       - Ну что ты на меня смотришь, как впервые увидела? - с усмешкой поторопил он. - Почему доска до сих пор грязная, будто на ней лепреконы плясали?       Профессор говорил без злобы, просто пытаясь разрядить чересчур напряжённую обстановку, но озвучить следующую пришедшую на ум остроту он так и не успел, потому что Аврора, с усилием сморгнув, внезапно уткнулась лицом в ладони и громко, в голос разрыдалась.       На то, чтобы сориентироваться, профессору Грэйволфу потребовалось секунд тридцать, не больше; спустившись с постамента настолько быстро, что мантия взметнулась за спиной чёрным парусом, он обеспокоенно склонился над рыдающей студенткой и заставил её отнять руки от лица, пытаясь убедиться, что нигде не больно, а после распрямился и коротко приказал:       - Быстро пошли все вон.       - Но как же... - попробовала вмешаться Медоуз, глядевшая на бывшую подругу с искренней жалостью и испугом. - Профессор!..       - Вон! - рявкнул он, стоя над обливающейся слезами Авророй, но всё же взял себя в руки и отрывисто бросил: - Аккерли, после двух часов придёшь за заданием на дом. А теперь все прочь из класса, живо!       Нехотя студенты всё же повиновались, и наконец в классе остались они вдвоём. Присев на освободившееся место рядом с Авророй, которая по-прежнему дрожала как в лихорадке, профессор тяжело облокотился о столешницу и смерил девочку пристальным взглядом, пытаясь выгадать причину истерики без дополнительных расспросов. Впрочем, догадаться было несложно - сложнее было придумать, что делать дальше.       Послав патронус в Больничное крыло, он всем корпусом повернулся к студентке и безжалостно заметил:       - Твои слёзы ему не помогут.       - Простите, - простонала она, тщетно пытаясь утереть отчаянно мокрые глаза. - Я просто... Ему же больно...       И она вновь разрыдалась, так что профессору ничего не оставалось делать, кроме как приобнять её, пытаясь успокоить хотя бы таким немудрёным способом. И не только потому, что она была дочь министра магии, а лишь по той простой причине, что вид её отчаянных слёз мог разорвать по клапану даже самое заскорузлое сердце.       - Тихо-тихо... - шептал он, тихонько укачивая приникшую к его груди девочку. - Всё хорошо... Поплачь, милая, станет легче... Ну, что такое? Неужели же дело только в Люпине?       Громко икнув на вдохе, она закивала и наконец сумела выдавить:       - Вы не понимаете... Я... читала... О том, как это...       Толкнув лежавший на парте учебник капризным локтем, она обнажила скрытую под ним книгу, и профессор не сумел подавить горький вздох, узнав обложку популярного в годы его молодости романа "Мохнатая морда, человеческое сердце" (1). Беллетристика от первого до последнего слова, книга в послевоенные годы была безумно популярна - во многом из-за того, что относилась к разряду запрещённой литературы и передавалась из-под полы, тайком, и также украдкой обсуждалась, обсуждалась, обсуждалась... Но в настоящий момент его больше волновало, как она сумела сложить два и два. Поттер проболтался, что ли?       - Откуда ты знаешь?       - Знаю и всё, - насупилась Аврора и снова икнула. - С этой болезнью... Как он будет теперь совсем один?       Осторожно сняв с её мокрой щеки острую ресницу, опасаясь поранить рубцовой тканью на пальцах, профессор с чуть приметной усмешкой откликнулся:       - Разве он один? Знаешь, девочка, я могу ошибаться, но с такими друзьями, как у него, Люпину бояться нечего. А горе проходит, непременно проходит - просто должно пройти достаточно времени.       Аврора слушала и не перебивала, и к тому моменту, как в кабинете появилась Арвин с укладкой успокоительных зелий, слёзы всё ещё текли у неё по щекам, но рыдания из груди не вырывались.       - Аврора! Милая, что такое?       Несколько секунд она не отрываясь наблюдала, как Арвин сноровисто разводит зелье в призванном из кабинета кубке, а после медленно покачала головой и прошептала:       - Ты знала… Арвин, ты же всё про него знала… Почему ты мне не рассказала?..       Спрашивать о причине упрёка было бессмысленно, и Арвин в конце концов ограничилась тем, что пожала плечами, будто пыталась стряхнуть ползавшего по руке паука.       - Потому что он сам должен был ввести тебя в курс дела, - отрезала она, на вытянутой руке протягивая Авроре кубок с успокоительным. - И разве ты бы мне поверила?       Вскинув глаза, Аврора смерила её полным ярости взглядом и, взмахнув ладонью, выбила кубок у неё из руки.       - Поверила, - отчеканила она, стискивая кулаки в бессильной злобе, мигом забыв про слёзы. - Тебе бы - поверила.       Вскочив на ноги, она сгребла учебники и пергамент в подставленную сумку и остановилась лишь на мгновение - затем, чтобы с сожалением произнести:       - Извините, что сорвала урок, профессор. Это больше не повторится.       Он молча кивнул, и Аврора, не прибавив ни слова, покинула класс.       - Бедная дурочка... - Арвин вздохнула, качая головой, и присела, чтобы собрать пролитое зелье, пока никто не наступил. - Неужели нельзя было влюбиться в кого-то менее... проблемного.       - Говорят, в этом деле выбирать не приходится, - заметил профессор, выбравшись из-за парты, и она, вздрогнув, откликнулась:       - Да, ходят слухи.       Она замерла, но наконец решилась поднять голову, снизу вверх глядя на него с тем же странным выражением, какое в последнее время всё чаще посещало её лицо и не сулило ничего хорошего.       Приняв протянутую руку, она встала и, не сводя с него глаз, окликнула:       - Гарри...       - Аласер сказал, вы хотите ещё ребёнка?       Вспыхнув то ли от стыда, то ли от негодования, она тряхнула вьющимися по плечам волосами и отчеканила:       - Это он хочет. А я даю твоему сыну то, что ему так желанно.       Проглотив словесную пощёчину и больше всего на свете желая, чтобы она отправилась прочь вслед за влюблённой дурочкой Синистрой, он всё же не сдержался и задал обманчиво простой вопрос:       - Это надо понимать так, что, если родится девочка, любить ты её не будешь?       - Куда же я денусь... - откликнулась Арвин, не сводя с него воспалённых глаз. - Поможешь с именем? А что такого? - надменно уточнила она, приподняв брови. - Ты ведь хотел дочь - так поделись идеей. Видишь, младшее поколение совершенно не справляется в одиночку, без твоей твёрдой руки.       Каждое её слово было неприкрытой издёвкой, попыткой задеть его, укусить как можно больнее, вгрызаясь в покрытую шрамами плоть, но он молча вытерпел всё и, убедившись, что она будет дожидаться ответа, глухо откликнулся:       - Назовите её в честь моей матери. Преемственность поколений - это то, чего нашей семье всегда недоставало.       Судя по лицу Арвин, она не ждала честного ответа и теперь оторопело взирала на него сквозь повлажневшие ресницы - редкие, но длинные и неестественно изогнутые, которые совершенно точно унаследовал Генри.       - А что такого? - спросил он, слегка склонив голову и наблюдая за ней с усталым интересом. - Ты ведь просила моего совета, милая.       Она лишь обиженно отвернулась и, собрав принесённые с собой медикаменты, спешно удалилась, ударив его в лицо шлейфом терпких духов - но так было даже лучше. Чем больнее ей будет сейчас, тем крепче будет их с Алом брак в дальнейшем. Но вот за судьбу собственного следующего внука или внучки профессор не волновался совершенно. Если вдуматься, то у родителей зачастую не остаётся выбора и любить ребёнка попросту приходится - хотя бы на том основании, что своя плоть и кровь. Значит, и она полюбит, никуда не денется.       Присев на край парты, он охлопал карманы в поисках сигарет и, прикурив, посмотрел в окно и вдруг с неожиданной ясностью вспомнил ту ночь, когда родился Аласер.       Когда Габи вложила попискивающего ребёнка хозяину в руки, он сам, в ту пору ещё девятнадцатилетний сопляк, замер, ожидая каноничного наплыва поистине животной любви к собственному новорождённому детёнышу. В первые секунды ничего такого не произошло, и Гарри в ожидании терпеливо присматривался к младенцу, вынужденно признавая, что это, кажется, действительно его сын. Слово было странным, мягко перекатывающимся на языке, но всё же мальчик, сдавленный со всех сторон, отёчный и невероятный как все новорождённые, не вызывал у него отторжения, что было странно, но, кажется, правильно.       - Тяжёлый, - усмехнулся он, большим пальцем осторожно поглаживая крохотную красноватую ручку. – Дьявол, они что – все такие маленькие?       - Бывает и меньше, - улыбнулась Габриэлла, выглядывая из-за его плеча. – Как назовёте?       - Понятия не имею, - признался Гарри, впервые за десять лет не сумевший разложить обуревающие его чувства по полочкам. Подняв глаза на Адриану, он хмыкнул и предложил: - Кто рожал, тот пусть и называет.       Удивлённая, почти испуганная такой честью, она слегка втянула голову в плечи, но всё-таки предложила:       - Может, Аласер?       Смерив жену проницательным взглядом, Гарри каким-то внутренним чутьём понял, что она давно выбирала имя - тайком, вечерами, пока он пропадал в лаборатории, но до последнего не верила, что почётное право наречь собственного ребёнка будет предоставлено именно ей. А ведь у него самого просто не было вариантов, поскольку от имени Фрэнсис воротило как от помойной ямы, а другие имена просто не приходили на ум. Он чётко знал лишь одно - его дочь звали бы Адара. Но так и не сложилось.       - Хорошо, - кивнул он и, наклонившись, наконец передал ребёнка матери. - Пусть будет Аласер.       Уже перед самым рассветом, поднявшись в собственный кабинет и выпив залпом стакан виски в попытке унять дрожь в руках, Гарри налил себе второй, устроился в кресле и приманил на колени латино-английский словарь. Что-то не сходилось с переводом имени, не давало покоя, а потому он теперь перелистывал страницы, пока взгляд не упал на нужную словарную статью.       Весёлый, живой, бодрый, резвый, пылкий,.. яростный.       Гарри закрыл книгу и заклинанием отослал обратно на полку. Значение прилагательного, теперь ставшего именем его сыну, ему понравилось, но всё же полного удовлетворения не было. Где-то он уже слышал это слово, встречался с изящным эвфемизмом, скрывающим куда как нелицеприятную правду…       Подойдя к полке, открыл Biblia Sacra Vulgata и заскользил пристальным взглядом по странице, будто заново вглядываясь в каждую строчку. И наконец нашёл то, что искал – единственное слово, отзывавшееся болью в гудящем от бессонницы черепе.       Светоносец.       Да уж, подумал он, без сил опускаясь в кресло и откидываясь на мягкую спинку. Только Адриане могла прийти в голову подобная блажь – назвать сына одним из забытых имён самого ненавидимого ангела. Впрочем, имя действительно звучало, этого не отнять. Всё-таки со вкусом у жены всегда был полный порядок.

***

      Заклинанием запечатав последнюю коробку, Джеймс оглядел опустевшую спальню, когда-то занимаемую хозяевами дома, и махнул рукой:       - Теперь фотографии.       С пониманием кивнув, Сириус подошёл к книжным полкам, густо навешенным на торцевую стену, и принялся по одной осторожно складывать чуточку пыльные рамки в коробку, которую на вытянутых руках держал Питер, предварительно накладывая на каждое хрупкое стёклышко чары, чтобы не разбились.       Они с парнями с раннего утра пытались навести порядок в комнатах. Упаси Мерлин выкинуть хоть что-то, нет, пусть даже криво оторванный клочок пергамента с номером совершенно магловского телефона, позабытый на письменном столе у окна - нужно было просто упаковать в коробки приносящие боль воспоминания, чтобы потом, когда горечь утраты ослабнет, можно было вновь вернуться сюда и перебрать живыми пальцами собственную память о родителях. Чем иначе помочь другу, никто из них троих просто не знал.       В очередной раз взмахнув палочкой, Сириус присмотрелся к снимку, который держал в руках, и тихо хмыкнул; на фото было запечатлено всё семейство Люпинов в те далёкие времена, когда жизнь их, очевидно, была легка и бессмысленна - Лайелл держал под руку супругу, а сама миссис Люпин, больше походившая на совсем юную девушку, прижимала к груди мальчика не старше трёх, узнать в котором их занудного друга можно было лишь с большим трудом. Даже притом, что фото было чёрно-белым, при ближайшем рассмотрении было понятно, что глаза Римусу достались от матери - и не только размер или разрез, но само выражение, очень спокойное и какое-то ласковое вне зависимости от тех эмоций, которые выражало остальное лицо.       - Ужас какой, - пробормотал Питер, когда Сириус, сбросив наваждение, наконец опустил рамку в коробку, к другим таким же. - Как он теперь будет совсем один...       - Он не один, - возразил Сириус, на выдохе прикусив губу и как никогда остро чувствуя ток крови под собственными зубами. - Если надо будет - я его к себе заберу. Всё равно гостевая спальня пустует.       Он говорил нарочито небрежно, но каждый из друзей понимал, что за этими грубоватыми рассуждениями кроется очень сильная боль и страх, который обуревал их всех и который можно было бы выразить вслух всего одной фразой: что, если бы я?..       Какими бы взрослыми ни были, в этот самый момент, в опутанном паутиной траура доме все они вдруг ощутили себя беспомощными мальчишками, молча и скорбно раздумывавшие об одном и том же - что, если бы это они, а вовсе не Римус остались круглыми сиротами? И Джеймс, с рождения погружённый в котёл всеобщей любви, и Питер, избалованный сердобольной матерью и никогда не знавший отца, и даже Сириус, зачастую делавший вид, что у него нет родителей и он сам по себе появился на свете вот такой замечательный... Все они внутренне обмирали и без конца беззвучно повторяли побелевшими губами - что, если?       - С чего это Римус должен ехать к тебе? - вскинулся Джеймс, охотно позволяя отвлечь себя. - Может, я его заберу к себе? Па обещал мне квартиру в Данди, и уж для друга место я всегда найду.       Он выступил вперёд и скрестил руки на груди с твёрдым намерением ввязаться в жаркий спор, даже в драку, но Сириус в ответ лишь протянул руку и взъерошил ему волосы, и без того стоявшие торчком после нескольких бессонных ночей.       - Уймись, - напутствовал он с усталой усмешкой. - Что мы с тобой, Лунатика не поделим?       Вскинув голову на звук шагов, он переглянулся с вошедшим в спальню Карлусом и с непривычной дрожью в голосе окликнул:       - Ну как там?       - Мама зовёт ужинать, - невпопад откликнулся он и похлопал подошедшего Джеймса по плечу, желая удостовериться, что всё в порядке. - Идёмте, мальчики.       - Как Римус, па? - настойчиво спросил Джеймс, щурясь из-за очков, и тогда он наконец ответил:       - Ещё не выходил. Сами понимаете, не стоит его беспокоить лишний раз. Каждый справляется с горем по-своему.       Мальчики недружно закивали и спустились на первый этаж, где миссис Поттер разливала по тарелкам наваристый грибной суп.       - И слышать ничего не желаю, Сириус Блэк! - отрезала она, когда крестник протестующе открыл рот, одновременно вытягивая из кармана брюк сигареты. - И ты не выкуришь ни одной, пока не поешь - не сойти мне с этого места.       Понимая, что спорить бесполезно, он покорно отбросил пачку на разделочный стол рядом с мойкой, но за стол садиться всё же не спешил, напряжённо о чём-то размышляя.       - Пойду проверю, как он, - решился он наконец, и Джеймс, только взявшийся за ложку, тут же вновь оказался на ногах:       - И я пойду!       - А ну-ка сядь! - потребовала Дорея, дёрнув сына за рукав рубашки. - Никто никуда не пойдёт. Я не позволю лишний раз дёргать Римуса без всякой на то необходимости.       - Ну мам... - протянул пристыженный Джеймс, и она, переглянувшись с мужем, всё же смягчилась.       - Хорошо. Я сама проверю, как он, а вы ешьте. И чтобы без самодеятельности! - предупредила она, указав тонким пальцем на Сириуса, и тот шутливо козырнул в ответ:       - Да, мой генерал!       - Вообще-то до сих пор старшим по званию здесь был я, - с усмешкой заметил Карлус, мягко перенимая бразды правления и предоставляя жене возможность покинуть кухню.       Благодарно кивнув напоследок, она пересекла короткий коридор и, замявшись на мгновение, приоткрыла левую створку двери в гостиную, стараясь не скрипнуть петлями.       Римус сидел на стуле у стены, почти неразличимый в полумраке, разрываемом лишь свечным светом. Его глаза, казавшиеся живыми лишь благодаря отражавшемуся в них пламени, не отрываясь смотрели на поставленный посреди комнаты гроб - закрытый, конечно же закрытый. Погребение было назначено на завтра, и Карлус лично наложил все необходимые заклинания, но Дорея, едва войдя в комнату, могла поклясться, что почуяла тот самый запах. Так пахло протухшее на жаре смородиновое желе, разве что теперь к букету гниения примешивалась едва уловимая вонь болотной тины. Первым же её искренним порывом было открыть окно и как следует проветрить весь дом, но в этом было что-то от неуважения к покойному, так что теперь оставалось просто перетерпеть, хотя уж что-что, а терпение никогда не входило в скромный перечень её добродетелей.       Постояв немного в тишине и убедившись, что своим присутствием никому не помешает, Дорея плавно опустилась на стул слева от Римуса и наконец вздохнула:       - Знаешь, я почти не помню, как не стало моих родителей. Мне тогда было лет тринадцать или около того. Помню только, что это было... быстро, - наконец нашлась она с определением. - Будто кто-то пальцами щёлкнул, и их уже не было.       Она говорила будто бы сама с собой, не ожидая ответа, но внезапно Римус повернул голову и, щурясь как от боли, спросил:       - Что с ними стало?       - Драконья оспа. Тогда весь дом закрыли на несколько месяцев... Может, всё дело было в том, что меня выпустили с карантина уже после похорон, кто знает, - прибавила Дорея, и он медленно кивнул, вряд ли на самом деле понимая, о чём она говорит.       Отвернувшись, он вновь взглянул на гроб, но теперь лицо его казалось странно удивлённым, будто до сих пор он не вполне понимал, чему стал свидетелем.       - Отца нет. Это же... бессмыслица какая-то.       Эту беспомощную фразу он произнёс чуть слышно, но всё же Дорея встрепенулась и обернулась в тот самый момент, когда он согнулся пополам и, обхватив голову руками, наконец заплакал.       Придвинувшись теснее, чем позволяли приличия, она опустила ласкающую ладонь ему на спину, слегка поглаживая и пытаясь хотя бы так сохранить хрупкую связь с реальностью, не дать кануть в пучину подкатывавшего со всех сторон горя. Она вовсе не была добродетельной, никогда не корчила из себя мать Терезу, ни сейчас, ни в молодости, когда это было особенно модно - ведь легко проявлять милосердие в разгар войны, когда вокруг так много тех, кого можно облагодетельствовать. Но Гарри не уставал повторять, что добро должно быть не только с кулаками, но и с зубами, и Дорея неизменно следовала этой простой истине, как бы ни складывались их с Грэйволфом куда как непростые отношения. И теперь, втянутая сыном в водоворот горя, она могла лишь позаботиться о номинальном физическом благополучии его друга - проследить, чтобы в доме была еда, а одежду и обувь не покрывал слой кладбищенской грязи. Чем ещё помочь несчастному мальчику, она просто не знала.       Прикрыв тихо скрипнувшую дверь, Джеймс обернулся к поджидавшим чуть в стороне парням и смог лишь тяжело вздохнуть. Теперь, когда за дело взялась мама, можно было надеяться, что всё пойдёт на лад - когда-нибудь, всё равно когда, но совершенно точно. Невольно взгляд Джеймса остановился на Сириусе, который, глубоко задумавшись, почёсывал ужаливший шею чуть ниже кадыка любовный укус, который в суматохе сборов просто позабыл залечить - или же наоборот, носил с гордостью как орден, вручаемый всем безумно влюблённым.       - Ты возвращайся в школу, - произнёс он наконец, поправив очки, - и Хвоста с собой возьми, а я пока побуду тут, с родителями.       - Уверен?       - Да, Бродяга, - кивнул он. - Уверен.       - Я тоже останусь! - неожиданно заявил Питер. - Сириус пусть идёт, его Марлин ждёт, а мы... Чем больше людей присмотрит за Римусом, тем лучше - верно?       - Верно, Пит, - согласился Джеймс и похлопал его по плечу, пытаясь приободрить.       Как бы Сириус не тянул с отправлением, трансгрессировать всё равно пришлось, и в самый разгар ночи он переместился в Шотландию. На этот раз таиться было не нужно, и он, послав впереди себя патронуса, остановился у ворот и теперь терпеливо дожидался, пока подойдёт дежурный преподаватель.       Наконец из темноты появился профессор Флитвик; отбрасывая совсем коротенькую тень на залитый светом месяца луг, он бодро протрусил к самым воротам и, просканировав Сириуса парочкой заклинаний на наличие злонамеренных чар, отпер ворота и пропустил студента на территорию.       - Простите, что пришлось потревожить Вас, профессор, - благодарно кивнул он, первым зашагав по направлению к замку и невольно приноравливаясь, чтобы Флитвику не нужно было нестись вприпрыжку.       - Какое беспокойство, - пропыхтел он в ответ, быстро переставляя короткие ноги. - Как чувствует себя мистер Люпин?       - В сложившейся ситуации сносно, - отмахнулся Сириус, не вполне понимая, какими словами описать то горе и ужас, которым стал свидетелем. - Благодарю Вас.       Верно распознав в его интонациях толику фамильной чёрствости, Флитвик поморщил и без того морщинистое личико, а после, уже на ступенях, взмахнул короткопалой ладонью, напутствовав:       - Думаю, Вы в состоянии добраться до собственной башни, мистер Блэк? Я хотел бы продолжить обход.       - Сразу, как только отчитаюсь профессору МакГонагалл, сэр, - кивнул Сириус и, дождавшись, пока Флитвик удалится в направлении Общей гостиной Пуффендуя, поднялся на второй этаж и свернул в сторону, противоположную той, в которой находился кабинет деканессы.       Отперев дверь и стараясь не стучать каблуками, он прошёл насквозь пыльный класс, который они нарочно не стали приводить в порядок, и вторым ключом открыл дверь в личные комнаты, с умилением обнаружив у порога спальни пару форменных туфелек.       Сбросив туфли и джинсовую куртку прямо на пол и юркнув под одеяло, он притянул Марлин к себе, прижал тесно-тесно – горячую, нежную, полусонную. Легко вздохнув, она перевернулась на спину и посмотрела на него, щурясь от света ночника.       - Привет… Ты давно вернулся?       - Четверть часа как. – Он поцеловал её в щёку и, почувствовав на губах соль, нахмурился. – Ты плакала? Что такое?       Она вновь вздохнула, отводя до сих пор красные глаза, и нехотя откликнулась:       - Всё хорошо… Сириус, ну правда же, всё хорошо! – горячо прибавила она, едва сдерживая слёзы, и он поспешно заверил:       - Тш-ш-ш… Я знаю. Знаю, что ты скучаешь.       Обхватив его за шею, она всё же не сдержалась и всхлипнула от обиды – тоненько, как набалованный ребёнок, за мелкую шалость оставленный без сладкого. В последнее время ничего не стоило довести её до слёз, но он терпел, покуда хватало сил, до оскомины повторяя, что понимает и не винит её за собственные расшалившиеся чувства.       На самом деле он здорово кривил душой, потому что тоска по близким - хоть живым, хоть почившим - просто не была одним из свойств его натуры. Разумеется, Сириус не был беспамятным чурбаном и не раз поминал добрым словом того же дядюшку Альфарда, немало поспособствовавшего его теперешней самостоятельности, но вот лить слёзы из-за того, что уже два года не видел отца, он не стал бы ни за что на свете, тут уж можно было поспорить на всё, что он имел. К слову сказать, даже в те блаженные времена, когда он всё ещё проводил лето на площади Гриммо, их с отцом отношения сводились разве что к пожеланиям доброго времени суток при встрече да короткому обмену фразами во время приёма пищи.       Внутренне запнувшись, Сириус понял, что не может вспомнить момент, когда они с Орионом всерьёз говорили по душам. Это было последний раз... никогда? Мерлиново исподнее, да в бесконечных нотациях мамаши было больше яростного огня и скупого тепла, чем во всех взглядах, которые отец обращал на него. После такого он всерьёз задумался, а имеет ли право звать Ориона Блэка отцом.       А Регулус? Сомкнув руки вокруг плеч Марлин и как никогда ясно ощущая мягкость её кожи, Сириус всматривался в полумрак спальни, лихорадочно размышляя о том, что у его брата - у этой высокомерной занозы в заднице, вечно знающей всё лучше всех - никогда не было перед глазами достойного примера настоящего мужчины, на которого хотелось бы быть похожим. Он сам, не скрываясь и не таясь, равнялся на профессора в чём только можно, но не гнушался посоветоваться и с мистером Поттером, если только предмет обсуждения был не слишком шокирующим для человека его склада и воспитания... А Рег? Как же он?       Не подозревая о его терзаниях, Марлин постепенно затихла, убаюканная теплом и усталостью, и теперь тихо водила пальцами по груди Сириуса, вычерчивая по коже нечитаемые узоры.       - Олли сегодня получил двадцать баллов от МакГонагалл, - поделилась она, лишь бы прервать тягостную тишину, и Сириус тихо восхищённо присвистнул:       - Ого... Молодец парень. Может, и его к анимагии приобщить? - азартно спросил он и хихикнул, когда Марлин ущипнула его за бок.       - Не смей портить мне брата! - возмутилась она, но всё же слабо улыбнулась. - Сириус... Можно спросить тебя кое о чём?       - О чём?       - Каково это? Когда превращаешься в животное.       Дожидаясь ответа, она опустила подбородок на собственные сложенные ладони и с ничем не прикрытым любопытством всмотрелась ему в лицо, так что Сириус лишь задумчиво усмехнулся и, всей ладонью заправив волосы ей за ухо, нерешительно ответил:       - Это... здорово. Лучше самого классного секса и самого дорогого виски, серьёзно! Такой всплеск адреналина, не знаю даже, с чем сравнить. Мир вокруг меняется и становится таким... ярким, - нашёлся он наконец с определением. - Ну да, ярким и громким, иначе и не скажешь. И ты чувствуешь такую силу, будто тебе всё на свете по плечу.       - Тебе и так всё по плечу, - шепнула она и коротко поцеловала его. - И всё же то, как ты рискуешь...       - Тш-ш-ш... - предупредил он, бережно прижав пальцы к её губам. - Не надо. Понимаешь же, Римусу без нас никак.       Слабо кивнув, она прикусила губы и после недолгого молчания всё же спросила:       - Как он?       - Лучше, чем я ожидал, - хмыкнул Сириус, забрасывая руку за голову с таким видом, будто готов был говорить о чём угодно, кроме приключившейся трагедии. - Сейчас о нём заботятся, но когда он вернётся в Хогвартс... Ему придётся несладко, тем более что оградить его от излишнего пристального внимания мы попросту не сможем. Серьёзно, вся эта ерунда с Эв его рано или поздно доконает. Я сегодня смылся раньше, а Сохатый с Хвостом ещё остались, так им теперь остаётся только посочувствовать.       Марлин его нарочитого сарказма не оценила, если судить по тому, что её переносицу перечеркнула лёгкая морщинка, больше похожая на капризную тень.       - Зря ты рассказал, что видел их с Эдвардом, - признала она, коротко покачав головой, и Сириус, искривив губы в недовольстве, откликнулся:       - Может, и зря. Посмотрим.       Уловив в его тоне почти неразличимую угрозу, Марлин встрепенулась и, поднявшись на локте, с беспокойством уточнила:       - Что ты задумал?       - Ничего, - заверил он, нежно поцеловав её в насупленный лоб. - Но если наше общее маленькое несчастье задумала обвести моего друга вокруг пальца, я лично дам ему пару козырей - имею право, потому что Лунатиком я всё-таки дорожу. Он не заслужил такого отношения, тем более теперь.       Слышать от него настолько тёплые слова о собственном друге было неожиданно, ведь со стороны Сириус производил впечатление человека, которому для счастья вовсе никто не нужен. И уж конечно, слушая его неожиданные откровения, Марлин не могла ожидать, что нравственные усилия её любимого будут направлены на Римуса, а не на Джеймса, с которым они не только состояли в отдалённом родстве, но и давно уже стали единым целым.       - Если хочешь знать, - произнёс он какое-то время спустя, - заставлять Римуса ревновать таким способом - это просто низко. И если они в ближайшее время не разберутся во всей этой чехарде сами, я буду вынужден вмешаться.       Чуть приметно нахмурившись, Марлин прикусила губу и наконец заметила:       - Ты так говоришь обо всём этом, будто у нас ситуация лучше. А ведь схожесть есть.       - До определённых пределов, - нехотя согласился Сириус. - С той лишь разницей, что Лунатик палки в колёса себе вставляет сам. А Аврора... Никак не могу понять, как ему удалось захомутать девчонку вроде неё.       - Эй! - ревниво возмутилась Марлин и шлёпнула его ладонью по плечу, но почти тут же была схвачена в охапку и обезоружена долгим тягучим поцелуем.       Перекатившись на спину и потянув девушку за собой, Сириус снизу вверх посмотрел на неё, любуясь тем, как слегка растрёпанные со сна волосы отбрасывают кружевные тени на едва прикрытые ночной сорочкой плечи и грудь, и вдруг подумал, что каждую ночь новолуния ему будет мерещиться в ночной полутьме этот нежный золотистый отблеск.       - Что? - переспросила она, очаровательно розовея, и он без промедлений откликнулся:       - Люблю тебя.       - Я тебя тоже, - шепнула она, упираясь нежными ладонями ему в грудь, но выглядела при этом какой-то рассеянной.       По лицу Марлин было понятно, что она вновь хочет говорить о своей семье и робких и бесплодных попытках примирения, и Сириус, предваряя события, заявил:       - У меня кое-что есть для тебя.       - Что там?       Скатившись на сторону, она позволила ему встать и приподнялась на локтях, соблазнительно прогнувшись в пояснице.       Подойдя к угнездившемуся в углу платяному шкафу, он распахнул дверцы и принялся один за другим вытаскивать на свет заранее припасённые пергаментные свёртки и картонные пакеты, которым легко было потерять счёт.       - Сириус, что это?       - Смотри, - коротко напутствовал он, вытянув с самого дна самый большой свёрток и, разорвав стягивавшую его бечёвку, взмахнул в воздухе чем-то меховым, что тут же расстелилось ковром и мягко легло Марлин на колени.       - Это что - шуба? - уточнила она с неловкой усмешкой.       Схватив просторный подол в горсть, он ласково потёр мех о её щёки и ответил на незаданный вопрос:       - Норка. Уверяли, что настоящая – хотя сейчас во всех салонах максимум крашенный сурок… Марлин, ты что?       Она прикусила губу, нахмурилась как от боли и наконец неловко, стыдясь, спросила:       - А зачем мне шуба?       - Тут не только шуба, - попытался он исправить собственное шаткое положение, хоть и чувствовал, что ходит по льду. – Ещё платья, туфли и сапожки, свитер вроде того, что тебе понравился – помнишь, на шатенке в парке?..       - Зачем? – повторила она и попыталась улыбнуться, но губы не лепились. – Мне столько не нужно.       Сириус безвольно уронил воздетые руки. Это было всё равно, что биться об стену – так же больно и безрезультатно. На деле всё было предельно просто: он всего лишь не знал, что ещё ей дать, всего казалось мало.       Видя его замешательство, Марлин, потянув за руку, усадила его рядом с собой, небрежно отпихнув роскошную норку, и взяла его лицо в ладони. На самом деле она прекрасно понимала, зачем он всё это делает - просто не знала, как донести до него истинное положение вещей.       Я бы всю тебя опутал золотыми цепями, чтобы ты не сбежала...       - Глупенький мой... – шепнула она, нежными пальцами скользя по его сведённым бровям. – Можно же было просто сказать.       Он молчал, закрыв глаза и едва не зажмурившись, и тогда она ловко перебросила ногу и перебралась ему на колени, сократив и без того малое расстояние до невозможного. Поведя подбородком, Сириус зарылся носом ей в волосы, губами на мгновение прижался к горячему лбу и шёпотом признался:       - Я не хочу тебя терять.       - Ты и не теряешь. Я же здесь.       - Сейчас – да. А что потом?       - А что потом? – эхом откликнулась она, и подняла голову так, чтобы видеть его лицо. – Хватит про потом. Давай про сейчас, ладно?       Скользнув по её лицу влюблённым взглядом, он болезненно усмехнулся и окликнул:       - Так ты примешь подарки? Не самому же мне эти платья носить, в самом деле... Хотя прекраснее всего ты всё-таки без платья, - признал он, невесомо огладив её бедро и вдруг сжав пальцы, так что Марлин отстранилась и с нарочитым вздохом, полным сожаления, признала:       - Ну, моим объятиям не сравниться с анимагическим превращением, как ты утверждаешь...       Не сдержавшись, она хихикнула, но не успела прибавить ни единой плоской остроты, как Сириус схватил её в охапку и принялся целовать настолько исступлённо, что стало без слов понятно - примерка обновок откладывается на неопределённый срок.

***

      Римус появился в школе лишь неполный месяц спустя, после очередного полнолуния.       Для Авроры это не стало сюрпризом - вернувшийся накануне Питер проболтался, что друг уже рвётся в школу, - а потому с раннего утра она, беззастенчиво прогуляв историю магии и первую из сдвоенной травологии, обосновалась неподалёку от парадного входа замка, притаившись за кустами жимолости, откуда были видны ворота и где её саму не засекли бы преподаватели или старосты. Она не боялась наказаний - попробовал бы тот же Аккерли снять с неё баллы, как же, - просто не хотела, чтобы кто-то видел их с Римусом встречу, пусть даже Мародёры, присутствия которых было не избежать.       Наконец заскрежетали, отпираясь, ворота, и они показались на подъездной дорожке в сопровождении встречавшей студентов МакГонагалл. Первым, как она и ожидала, шёл Джеймс, то и дело оборачивавшийся на ходу для того, чтобы проверить, что творится у него за спиной. Сразу за ним шёл Сириус, а вровень с ним, не поднимая головы, шагал Римус, и даже с такого расстояния Аврора сумела разглядеть, что он сильно похудел, осунулся и вообще выглядел так, будто ещё не пришёл в себя после долгой болезни. Сопровождавшие его друзья выглядели лишь немногим лучше, но у них хотя бы была возможность меняться, так что пока один из них оставался с Римусом, двое других пытались нагнать пропущенное и по возможности продвинутся дальше по школьной программе, которая день ото дня становилась всё запутаннее.       Когда деканесса Гриффиндора и мальчики поравнялись с седьмой теплицей и до кустов, служивших ей укрытием, оставалось всего ничего, Аврора наконец выбралась на утоптанную площадку, обнаруживая себя, и поспешила им навстречу, первым делом подбежав к Джеймсу, которого не видела уже без малого неделю.       - Эви!..       Сомкнув руки вокруг её плеч, он на мгновение сдавил её так, что стало больно, но тут же отпустил и отступил на шаг, давая другим возможность подойти. Неловко ткнувшись губами в щёку Блэку, она тут же отпрянула и наконец замерла, оказавшись лицом к лицу с Римусом.       Смерив её потухшим взглядом, он не произнёс ни слова. Потому что, пусть даже сейчас он неосознанно тянулся к ней, всё было напрасно - стоя на расстоянии меньше пяти футов друг от друга, они принадлежали разным жизням, которым никогда не суждено было пересечься. Предоставленный сам себе, Римус думал об этом непозволительно много. Разумеется, Аврора назвала бы его идиотом, вздумай он поделиться с ней собственными соображениями, но это вряд ли когда-то случится.       Говорят, когда больно твоим близким, ты что-то такое чувствуешь - будто острый укол прямо в сердце, и теперь Римус ненавидел себя за эту бесчувственность. Абсолютная тупость сердца - кажется, именно так звучал термин, встреченный им в магловском учебнике анатомии человека, куда он полез, отчаянно пытаясь разобраться с тем, что же такое творится с ним в полнолуние и как это вообще возможно с точки зрения строения человеческого тела.       Нет, он ничего не почувствовал, совершенно ничего. Где был он сам, когда его отец тонул, захлёбываясь мутной водой? Он целовал Аврору. Он целовал её, чёрт побери! Конечно, она была не виновата, но теперь ему невыносимо было видеть её бледное взволнованное лицо и думать, что он касался этих нежных губ в тот самый миг, не зная, что его жизнь уже закончилась.       Он хотел бы, чтобы она прикоснулась к нему, прямо сейчас, сию минуту, хотя бы взяла за руку или просто посидела бы рядом в этой пронзительной тишине... Но это было нечестно.       - Уходи, Аврора, - попросил он. - Пожалуйста.       Он непроизвольно напрягся, ожидая, что она по привычке начнёт спорить, кричать и возмущаться, но вместо всего этого она медленно кивнула и чуть слышно откликнулась:       - Хорошо.       Глядя ему в ссутуленную спину, она понимала, что теперь поступить иначе нельзя. Он слишком слаб и не вынесет силы её любви, так что разумнее и милосерднее всего было дать ему ещё немного времени. Но если Римус думал, что всё то время, пока он будет зализывать раны, она будет отсиживаться с безвольно сложенными руками, он глубоко заблуждался на её счёт.       - Всё будет хорошо, - прошептала она, отведя с лица взлохмаченные ветром волосы. - Я о тебе позабочусь... У тебя всё будет хорошо...       Не дав себе времени расстроиться и раскиснуть, она одёрнула полы форменного пиджака и бодро зашагала вверх по пригорку, направляясь в замок.       Путь до третьего этажа она преодолела с той же настойчивостью, с какой ледокол вспарывает сковавшую воды снежно-голубую корку. Аврора шла, не обращая внимания ни на толпившихся у окон студентов, ни на окликнувшего её декана, ни на Кровавого Барона, которого прошла насквозь, даже не вздрогнув от пронзившего всё тело игольчатого холода - и остановилась лишь тогда, когда хлопнула за спиной дверь кабинета нумерологии.       Крёстную она обнаружила в личных комнатах; выставив на стол сервированный поднос с заварником и чашкой, она неспешно потягивала эрл грей, изредка отрывисто чёркая и оставляя замечания на сданных пергаментах, стопка которых высилась на столе по правую руку.       - Что такое, детка? - забеспокоилась она, вскинув глаза и окинув взглядом белое как мел лицо Авроры. - Тебе нехорошо?       Присев в кресло для посетителей и сцепив руки на коленях, она всё же взяла себя в руки и окликнула тоном, не терпящим возражений:       - Септима, ты можешь позвать Эдди? Мне нужно увидеть его. Очень срочно.