Ты будешь счастлив?

Ральф не помнил, спал ли он вообще. Прошлая ночь была наполнена безумием, отчаянной пульсацией крови в висках, криками, эхом отскакивающими от стен туалета, запахом крови и вязкого болота. Перед внутренним взором до сих пор стояли бледные губы дрожащего Рыжего, острые позвонки Слепого, изогнувшиеся неестественной дугой, когда того вырвало на пол воспитательской комнаты и стрелки часов, прилипшие к циферблату. И страх, страх в собственных глазах, глядевших из пыльного зеркала в прихожей. Было мгновение, когда Ральф грешным делом подумал, что просто перебрал, отмечая день рождения Шерифа, и его накрыл алкогольный психоз. Он видел многое за время работы в этом месте, порой даже более кровавые и жестокие сцены, но этот восторг в глазах Табаки невозможно было просто ровно уложить на полочке в своей голове. Нельзя вот так запросто орать на весь коридор, когда чуть не убили твоего товарища. Нельзя дарить воспитателю косяки. Нельзя блевать мышами. Или можно? Что, черт возьми, ещё позволено им этим местом? Когда чёртово утро наконец наступило, Ральф первым делом направился в Могильник. Рыжий спал, спрятанный под простынями по самую грудь, лишь перебинтованные руки лежали поверх одеяла безвольными плетьми. Сам он по цвету практически не отличался от простыней, лишь волосы ярким нимбом светились вокруг его головы. Треснутые зелёные очки покоились рядом с подушкой, и без них, даже закрытые, его глаза с трепещущими во сне ресницами казались безумно невинными, чужими на этом лице. Мальчик, которого старые Паучихи когда-то считали ангелочком, вновь вернулся в их лоно изуродованной и извращённой пародией на небесное создание. Шериф, помятый, несвежий, с красными глазами и слегка отёкшим лицом, устроился на подоконнике, сковав себя своими руками, и молча следил за успокаивающе-мерной капелью в прозрачной трубке капельницы. — Что говорят? — прервал молчание Р Первый. — Жить будет, — Шериф нервно дернул уголком губ и поднял взгляд на Ральфа. — Та ещё ночка, да? Рука дернулась в желании коснуться саднящего пореза на лице, и Ральф сунул её в карман. — Знаешь, кто это был? — спросил Шериф. — Я не разглядел, но думаю, все остальные свидетели точно разглядели. — Не удивлюсь, если у них вдруг разом отшибло память, — усмехнулся Крысиный пастух. Ральф ещё раз бросил взгляд на разбитые зелёные стеклышки и на память сразу пришло тяжелое дыхание Рыжего, повисшего у него на плече, его липкие руки, пропитывающие рубашку Ральфа горячим страхом. И плотно сжатые губы Стервятника, смотрящего вперёд за движениями тусклого света фонарика и отпрянувшего от дверей Могильника, словно от огня. И всё-таки ему хватило выдержки дождаться Ральфа у дверей, хватило понимания. — Пойдёшь к Акуле? — вырвал его из смазанных воспоминаний Шериф. — Да. Шериф молча кивнул, словно он знал что-то, что директор скажет Ральфу, и хотел бы предупредить его об этом, но говорить вслух всё же не захотел. Ральф вышел из палаты и наткнулся на Мертвеца, сидевшего на полу у самой двери. Он не поднял на Ральфа глаз и вообще ни одним движением не показал, что заметил его. Словно его самого здесь не было или он не хотел здесь быть. Или не хотел, чтобы здесь был кто-то другой, чья почти забытая кличка чуть не догнала владельца в тяжелой темноте смрадного туалета. В приёмной директора пахло валерьянкой. Помощница Акулы капала в стакан успокаивающие капли и на вопрос «У себя?» только молча кивнула. «Себе или ему?» — подумал Ральф, отворяя дверь после короткого дежурного стука, не дожидаясь приглашения. Акула бросил мрачный взгляд из-под нахмуренных бровей и проследил за тем, как Ральф устало опустился на стул напротив, не проронив ни слова. Они молчали пару минут, а потом Акула установил локти на стол, подпирая голову, и, тяжело выдохнув, начал с коронной: — Они меня в могилу сведут! Ральф ничего не ответил. Хоть Акула и говорил метафорически, оба они знали — эти дети могут. — Я слышал, ты предотвратил одно смертоубийство, — продолжал директор. — Спасибо и на этом. — Ты так говоришь, словно оно было не одно, — напряжённо выдавил Ральф. — А это уже решать компетентным органам. Какого черта?! Неужели Слепой добрался до напавших на Рыжего? Или директору тоже стали известны некоторые подробности о смерти Помпея? Ральф понял, что тот не собирается ничего говорить — ждёт очевидных вопросов. — Что ты имеешь в виду? — В актовом зале нашли труп, — выдал Акула, ожидая какой-то бурной реакции от Ральфа, и, не дождавшись её, добавил. — Из шестой. — И что с ним произошло? Директор пожал плечами и неожиданно поднялся из-за стола. Он прошёлся по маленькому кабинету взад-вперёд, заложив руки за спину, и наконец выдал: — Вскрытие сделают, но, похоже, он чем-то отравился. Ральф прикрыл глаза. Отравы в Доме было ой как много, и большую её часть местные жители употребляли добровольно и на регулярной основе. — Во всяком случае, на насильственную смерть походит мало, — добавил Акула. — Они там так всё обставили — настоящая погребальная церемония, ей богу. Ральф удивленно поднял брови, уставившись на директора. — Было жутко, — сказал тот. — Кругом свечи и этот странный запах. Какого-то не то леса, не то болота. Похлеще, чем у тебя в третьей. Акула остановился у окна и уставился куда-то вдаль. — Так ты ничего про это не знаешь? — спросил он Ральфа. — Первый раз слышу. — Ну в любом случае, на вопросы тебе ответить придётся. Ох, опять всю душу из меня вытрясут! — гаркнул он раздосадовано. — Я едва от Помпея отошёл, все вверх дном тут перевернули, и вот опять! Он плюхнулся обратно в своё кресло. — А твои, ты знаешь, ещё и драку устроили! Ральф устало потёр лоб. Кажется, эта проклятая ночь прокрутила мозги через мясорубку не одному Ральфу. Хотя, остался ли среди них вообще хоть кто-то в здравом рассудке? — Я разберусь, — пробормотал Ральф. — Да уж будь любезен! *** Ральф тихо шипел сквозь зубы, отдирая пластырь от кожи. Ему могли сменить повязку в лазарете, но он отказался, забрав всё необходимое для этого с собой. Не хотелось сидеть там в белых стенах, терпеть излишне аккуратные манипуляции Паучих, читать в их глазах жалость и ужас от того, что вот-вот мог лишиться глаза. И не видеть в их глазах жалости к Рыжему, который пострадал от тех же самых рук. Потому что слава о его похождениях вызывала протест в тонкой женской душе. Потому что торчащие рыжие волосы и татуировки на его теле выворачивали наизнанку образ нежного ребёнка. Или потому, что в его ботинке тоже пряталась бритва? Похоже, Ральф стал ненавидеть Могильник, как все здесь. Он поморщился, рассматривая в маленьком зеркале ванной припухшую красную полосу, перетянутую в нескольких местах аккуратными швами и покрытую корочкой запёкшейся крови. Ему пришлось повернуть голову в сторону и скосить глаза, но конец раны он так и не мог разглядеть четко. — Могу я предложить свою помощь? — из зеркала на него смотрел Стервятник, неловко поглаживающий дверной косяк. Ральф не слышал, как он вошёл, и гадал, как долго тот торчит в дверях и пялится на его лицо в зеркало. Глаза Большой Птицы такие же, как вчера — грустные, понимающие. Его сострадание, принявшее вчера гротескный образ самокрутки, покоившейся сейчас на дне ящика стола, теперь приобретало человеческий облик. Ральф присел на край ванной, и Стервятник воспринял это, как согласие. Он подошёл ближе и, смочив вату в антисептике, принялся обрабатывать рану. Он не был нежен, его движения были уверенными и настойчивыми, они вызывали боль, заставляя Ральфа морщиться и инстинктивно отдергивать лицо. Стервятник знал: эту боль нельзя смягчить просто аккуратными движениями, эта боль нужна Ральфу. Закончив свою работу, Стервятник стал аккуратно приклеивать на пластырь чистую повязку. Ральф смотрел на его большие глаза с чернеющими стрелками, на сосредоточенно закушенную нижнюю губу и не мог отделаться от мысли, что вот сейчас Большая Птица заботится о нём, как о своём птенце, хотя всё должно быть наоборот. — Я испугался, что мы могли и вас потерять, — произнёс Стервятник, встречаясь с Ральфом взглядом. Ральф попытался сдержать выражение лица, но тень удивления всё же проскочила. — Что вас так удивляет? — спросил Стервятник. — Что я могу бояться или что вы мне не безразличны? — Что ты говоришь о том, что чувствуешь. На следующий день Стервятник пришёл вновь, и Ральф ждал его, хоть они об этом и не сговаривались. Ральф снова устроился на бортике ванной, а Стервятник склонился над ним, обрабатывая рану и прилаживая на место новую повязку. Только на этот раз, справившись с пластырем, Стервятник руку не убрал. Он медленно провёл холодными пальцами по скуле, обводя границу повязки, погладил висок и опустился вниз, очерчивая линию челюсти и замирая пальцами у самых губ, словно не решаясь коснуться их. Миг — и Стервятник отвернулся, составляя на полку коробочки и бутыльки. Тугой узел напряжения упал к ногам Р Первого, отпуская, делая его мышцы вялыми, а голову пустой. Следующие неделю Стервятник приходил как по часам, помогал с перевязкой, но и не более. Лишних касаний Птица себе больше не позволял. Но остались взгляды, которые он бросал, отрываясь на мгновение от своего занятия. Взгляды, в которых Р Первый видел своё отражение, свои глаза, такие же отчаянные и обреченные. Они оба едва держались на краю той безумной пропасти, в которую отчаянно не хотели упасть. Когда швы сняли, а повязку разрешили не носить, Стервятник пропал. Он оставил Ральфа одного наедине с постоянно зудящим шрамом, который хотелось просто разодрать, выцарапывая себе заодно и глаз, который пощадило острое лезвие Крысиных охотников до крови. *** Акула психовал изо дня в день все меньше и привычнее. Смерть очередного воспитанника не вызвала большого резонанса, а беглецов хоть и продолжали искать, но происходило всё без особого энтузиазма. И всё же директор, вынужденный почти каждый день отвечать на звонки обеспокоенных родителей или служб по делам несовершеннолетних, кляня свою неведомую хворь, сбегал с работы пораньше, а иногда просто подливал себе коньяка в чай не дожидаясь обеда и вяло дожидался окончания рабочего дня. — Разгонят эту нашу богадельню, вот увидишь, — сказал как-то Шериф Ральфу, когда они вместе курили в тени гаражей. — Тут какого только дерьма не случалось, а Дом всё стоит, — возразил Ральф. — Всё забыто и списано. Мне кажется, этот Дом тут будет торчать вечно. — Сплюнь, — посоветовал Шериф. — Лучше бы его вообще не было. Ральф с сомнением уставился на тлеющий огрызок своей сигареты. Как бы тогда сложилась его судьба? Был бы он менее разочарованным жизнью и подгнившим внутри? Хотел бы спасать чью-то жизнь и стать близким кому-то разбитому и отверженному? Имел ли он вообще право жить по-другому? Когда Рыжего выпустили из паутины белых стен, Ральф был дичайше удивлён его молниеносным возвращением к своему амплуа беззаботного авантюриста и шумного разгильдяя. Крысиный вожак словно не замечал бесследного исчезновения Соломона и сотоварищей, неловкости собственных движений из-за не заживших до конца ран, трещины, грубо пересекавшей зелёные зеркала его души. А окружающие не замечали его искусственной улыбки. Или искусственной она казалась только Ральфу? Он всегда немного не доверял удушающей жизнерадостности единственного здесь счастливца, пришедшего в Дом из Могильника, а не наоборот. — Ты знаешь, почему они напали на тебя? Втроём, — попытался выяснить у него Ральф. Рыжий пожал плечами. — Хотели сместить меня с трона и организовать величественный триумвират? — предположил он. — А может, кто-то альтернативно суеверен. — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Р Первый. — Как думаете, если убить Смерть, можно жить вечно? Ральф пристально посмотрел на него, пытаясь проникнуть за обманчивую толщу зелёных стёкол, но так и не понял, шутит Рыжий или всерьёз. — Похоже, ты очень быстро отошёл от случившегося, — отметил он. — Вы, кажется, тоже не держите больше зла на обидчиков. Ральф с изумлением понял, что Рыжий был прав. Рана на его лице давно затянулась и больше не болела. Но кроме того — она не напоминала ему больше о той дикой ночи в паническом тумане. Она напоминала ему о том, как Стервятник аккуратно прикасался к его лицу и как открыто смотрел в его глаза. Как предлагал свою помощь и говорил о своих чувствах. — Ты спокойно спишь в своей стае теперь, когда оппозиция прячется по подвалам? Рыжий вдруг поперхнулся собственным вдохом. — Вы бы лучше за своей зоной ответственности последили и не лезли в чужие дела, — с неубедительной тенью улыбки посоветовал Рыжий. — А не то кто-то слишком высоко взлетит на свою стремянку в попытке спрятаться от солнца, — добавил он. Ральф испытывающе посмотрел в улыбчивое лицо. Рыжий вздохнул и отвёл глаза, ему трудно было сдержать беспокойство даже за стёклами своих защитных очков. — Он теперь боится выходить на свет, — почти шёпотом произнёс он. — Боится встать под солнцем и увидеть, что Тени его больше нет. Что она останется в Доме, а он — нет. Слишком очевидные вещи, о которых не говорят вслух. И то, что Рыжий заговорил об этом с ним, с воспитателем, с чужим среди них, заставляло все внутри сжиматься и переворачиваться от страха и собственной паники. От того, что душило по ночам и заставляло проверять стопроцентную явку в классах на утро. *** Спать Ральфу не хотелось, и он даже не пытался лечь. Муторное чувство в груди не давало ему спокойно сидеть на месте, он то вскакивал с дивана, чтобы выкурить очередную сигарету, уставившись в ночное окно, то срывался с подоконника и подходил к столу, пытаясь навести порядок в накопившихся документах, и, понимая, что совсем не в силах сосредоточиться на процессе, падал обратно на диван. Промучившись так час, а то и два, Ральф прихватил фонарь и вышел в коридор. Чужие мысли со стен пахли пеплом. Весна расцветала в сердцах отчаянных подростков не только прекрасными цветами романтической влюбленности, но и жуткими, зловонными химерами неминуемой обречённости, умиравшими здесь же, на тесных стенах. Ральф смотрел на тонкие ноги животных Леопарда, оплетённые буквами испуганных голосов, и думал о том, сколько всего Дом отобрал у его обитателей и почему при всём при этом он так дорог для них. Они боялись покинуть его стены с трепетным ужасом, и это был не просто страх беспомощных сирот перед большим миром, это больше походило на культ чудовищного одушевлённого создания, которое пугало и обещало счастье. Извращённое счастье, которое Ральфу не понять никогда, сколько бы надписей он не прочитал, сколько бы шрамов не получил. Почти каждый из них был готов остаться здесь навечно. Почти каждый был готов страдать вновь, лишь бы вплавиться в эти осыпающиеся стены. От мрачных мыслей Ральфа отвлёк знакомый звук шагов, и он развернул фонарь так, чтобы не слепить Стервятника светом, но видеть его лицо. Лицо, которое в неярком освещении фонаря казалось острой резкой маской с чёрными тенями на скулах. Лицо, которое казалось сильно повзрослевшим и уставшим, познавшим жизнь и её чёрную сторону, больным неизлечимой хворью. На мгновение Ральфу показалось, что волосы Птицы седые и иссушенные, что губы покрывают шрамы, а за спиной торчат обломки обглоданных зверями крыльев. Ральф моргнул и наваждение испарилось, оставляя перед ним хрупкого подростка, смотрящего на него с мольбой, с желанием найти то, за что можно зацепиться. — Что ты делаешь здесь так поздно? — спросил Ральф. Глупо задавать такие вопросы воспитателю, который молча проходит мимо ночного картежного клуба, сам прячется в тени, встречая на пути заблудшие ночные души. Или отгораживается каждую ночь у себя в спальне от странного шума, скребущего в стекло его входной двери. — Я просто прогуливаюсь, — ответил Стервятник. — Я провожу тебя до комнаты, — настоял Ральф, и Стервятник согласно кивнул. Они молча побрели по пустому коридору, и фонарик Стервятника чертил на полу узоры, а по краям, там, где граница света становились непроглядной тьмой, осыпалась его горечь. У двери третьей спальни Стервятник тихо попрощался и шагнул вглубь тёмного коридорчика, осторожно притворяя за собой дверь. Всё ещё стоя у дверей, Ральф едва различимо услышал, как Стервятник тяжело выдохнул и сполз на пол, опираясь спиной на холодную жёсткую стену. В коридоре, по ту сторону двери Чёрный Ральф так же привалился к стене, присаживаясь на пол, и прислонился затылком к шершавой штукатурке. Он провёл так не один час, чувствуя лопатками, как к нему сквозь стену пробиваются колючие ростки чужого горя. Этой ночью истёк ещё один год со смерти Макса. *** Акула пыхтел и нервничал, проклиная выпускное тестирование и его участников так, словно в роду у него были исключительно злобные бабки-цыганки. Сначала он заявил, что составители теста просто в жизни не встречались с особыми детьми и дело своё знают плохо. Отчаянно вопрошал, что же делать ему теперь с этими печальными результатами и как в глаза смотреть родителям, которые от сердца отрывали своих кровиночек, лишь бы к ним был профессиональный подход в специальном учреждении. На это Ральф молча качал головой. Видел он глаза этих родителей, которые даже на свидания со своими детьми не являлись, вероятно, чтобы не бередить душу. Потом Акула перешёл на учеников, клянясь, что у них у всех к нему личная вендетта и они назло так паршиво написали тест. Ну не могут адекватные люди указывать такое в ответах! Других объяснений тут и быть не может! — Они привыкли, что о них всю жизнь заботятся, — заявил Акула. — Куда им взрослая жизнь? Они просто переедут из одного интерната в другой! — Такой заботы и врагу не пожелаешь, — проворчал Ральф. — Ты хочешь сказать, что я плохо справляюсь со своими обязанностями? — Акула вскочил из-за стола, грозно посмотрел на Ральфа, а потом махнул рукой и сел на место. — Ты прав, чего уж тут. Как вообще работать с... такими? Их не спасти, они испорчены этим местом. Ральф много лет пытался спасать их, спасать это место. Отчаивался, падал духом и принимался заново. Пытался понять, пытался сострадать, пытался услышать. Раз за разом удивляясь, почему его педагогические навыки проходят словно через сито, застревая лишь крупными, грубыми частицами. И с каждым годом осознавал тщетность своих стараний. Ведь даже Лосю, лучшему из лучших в этой профессии, человеку, которого они действительно любили, не удалось их спасти. Куда ему до него. — Они не хотят взрослеть, не хотят уходить во внешний мир, — продолжал ворчать Акула. Потому что он для них не существует. Они не просто чужие в этом мире — в этом мире их попросту нет. На обратном пути ему встретился Стервятник, прогуливающийся в одиночестве посреди оживленного движения. Словно две параллельные вселенные пересеклись в этом месте: мрачный траур Большой Птицы рассекал бушующую яркость шумных коридоров, его огибали, шарахались, а некоторые и вовсе делали вид, что не замечали. — Могу я проводить вас до кабинета? — поинтересовался Стервятник. Ральф пожал плечами. Он ожидал, что Птица о чём-то заговорит с ним, но тот молчал. Так в молчании они дошли до пункта назначения, и Ральф не закрыл за собой дверь, заходя внутрь, словно знал, что Стервятник так же молча последует за ним. Ральф заговорил первым: — Ты думал, что будешь делать после выпуска? Стервятник болезненно поморщился и отвёл глаза, присаживаясь на край дивана. — Неприятные разговоры — это ваше хобби? — Просто переживаю за тебя, — снова пожал плечами Ральф. — Только за меня? Ральф смотрел в холодные глаза Стервятника и надеялся, что ответ необязательно озвучивать вслух. Он подошёл к столу и достал из ящика уже заготовленный заранее блокнотный листок, на котором был написан его телефон и даже почтовый адрес. — Возьми, — протянул он лист Стервятнику. — Если тебе будет нужна помощь... Или даже если не нужна. Стервятник горько усмехнулся. — Вы не понимаете. — В этом ты, пожалуй, прав. Ральф уселся рядом на диван и уставился в окно, думая о том, правильно ли он поступает и стоит ли на этом остановиться. И сможет ли он после выпуска жить в постоянном ожидании звонка. Они сидели рядом, пока в вечерних сумерках за окном лениво начинался дождь. И Ральф вздрогнул, когда вдруг Стервятник подтянул на диван ноги и лёг, почти сворачиваясь клубком и укладывая голову Ральфу на колени. Ральф не шевелился, продолжал смотреть в окно, утопая в своих душных мыслях, и почти не заметил, как его пальцы, словно подчиняясь запрограммированному инстинкту, стали поглаживать тонкие светлые пряди волос. «Я схожу с ума», — подумал он, ощущая, как громко и часто бьется сердце Большой Птицы. Стервятник ушёл с закатом, а на подлокотнике дивана остался лежать оставленный им блокнотный листок. *** Ральф разбирал книги на своих полках, решая, что забрать с собой, а что оставить здесь на произвол судьбы. Постоянное перекручивание в мыслях безумных событий последних дней, выжимало из него оставшиеся эмоциональные ресурсы и возвращало в тот день, когда он бросал вещи в сумку, ощущая сумасшедшую карусель в собственной голове. Злость на Акулу, на Крестную, на всех этих идиотов булькала внутри, обжигая рёбра. Желание все бросить, немедленно уйти, забыть билось в висках так, что невозможно было унять зуд в дрожащих пальцах. Ощущение отчаянной, безграничной свободы раздувало лёгкие, а в мозгу звучало лишь одно имя. Имя того, кого он собирался оставить, сбегая в самый сложный момент. Все происходило как в тот раз, когда он ушел в отпуск и исчез, сбегая от проблем и от собственных больных чувств. Спать тогда не мог, мучаясь от своей малодушной жестокости. Смог бы он спать, сбежав и в этот раз? Ральф ненавидел себя за ту вспыльчивую выходку. И за то, как глупо он повёлся на провокации. И за то, как повернулось всё теперь. Стервятник вошёл к нему, постучав в дверь набалдашником трости. — Я сделал для вас специальную мазь, — сообщил он, ставя на стол маленькую баночку. — Помогает от синяков. Ральф пронзительно посмотрел на него, светя своим подбитым глазом. — Ты лучше скажи мне, что вы сделали с Крестной? — произнёс он с нажимом. — Вы задаёте не те вопросы, — вздохнул Стервятник. — Это мое хобби, — бросил Ральф и вновь вернулся к полке, доставая очередные запылённые фолианты. — Что я должен, чёрт возьми, думать, когда воспитательница исчезает на следующий же день, стоит раскрыть вам её планы? На это просто можно закрыть глаза, скажи мне? Молчание за его спиной затянулось, и Ральф подумал бы, что Стервятник ушёл, если бы не чувствовал его взгляд позвоночником. Делать вид, что он не обращает на него внимания, становилось всё сложнее, и Ральф бросил своё занятие, поворачиваясь лицом к своему неразговорчивому гостю. Стервятник словно ждал именно этого. Он подошёл совсем близко и прижался вдруг всем телом, обнимая, сминая рубашку на спине Ральфа в кулаках и утыкаясь лицом ему в ворот. Ральф закрыл глаза, не совсем осознавая, как правильнее будет поступить в подобной ситуации. Внутри раз за разом переворачивалось сердце. Спустя минуту Стервятник отнял голову от груди Ральфа и осторожно провёл губами вдоль подбородка, замирая возле уха. Его тёплое дыхание щекотало волоски на шее, и Ральф отчаянно хотел зарыться пальцами в его волосы и прижать к себе ещё крепче. — Стервятник, это всё плохая идея, — произнёс он, чувствуя, как горло перехватывает плотным хомутом. — Только скажи и я уйду. Но Ральф молчал. Он всё же поддался своему желанию, запуская пальцы в спутанные волосы Стервятника, и прижался губами к его виску. Он вдыхал в себя запах Птицы, ароматы душных прелых листьев, сочных молодых ростков и болотной липкости. Ральф так и стоял с закрытыми глазами, запоминая ощущения на своих губах, на кончиках пальцев и в груди, где вместе со смешавшимся биением двух сердец остро и болезненно билось желание всё исправить. Всё, что исправить он, конечно, не мог. И так отчаянно хотелось не выпускать Стервятника из своих объятий. Потому что больше не будет ничего. *** Вечер прощания закончился как-то слишком неожиданно и уходящие начали потихоньку собираться. Опьянённый текилой сомнительного происхождения и глазами Стервятника, в которых он видел свободу и неподдельное счастье, Ральф с горечью осознавал, что не имеет теперь к этому никакого отношения. Он сидел, оглушённый внезапно нахлынувшей пустотой и грустью, пониманием того, что всё, что он сделал, и всё, что он мог бы сделать, не имеет никакого значения. Все дороги вели его к этому моменту, когда он потерял то, о чём даже боялся мечтать. Он упустил шанс на что-то лучшее в своей жизни. Он не имел этого шанса никогда. Но второй шанс получил Стервятник, и если судьбе было угодно отобрать надежду у Ральфа, чтобы подарить её Большой Птице, то пусть так оно и будет. Стервятник ждал в коридоре. Смотреть ему в глаза было невыносимо, потому что щемящую сердце радость за него хотелось бы не чувствовать. Хотелось бы думать, что с ним Стервятник стал бы более счастливым, чем сейчас. Хотелось бы забыть запах его волос и тёплое дыхание на собственной шее. — Ты будешь счастлив? — спросил его Ральф. — Буду, — мягко улыбнулся Стервятник. — Ты забудешь обо мне? — Я не смогу.