Возьму твою руку, а может и печень

- Брагинский, твой дом стал старым, он допотопен, все коммуникации безнадёжно устарели, словно застрял в средневековье! В нём неудобно жить… необходим ремонт, перестройка! - Если это так нужно… я не враг своему народу, но, сколько можно ещё реформ? Сколько ещё жить в ободранных стенах? Может, что-то неправильно? - Нет, всё идёт по плану… И всё шло по плану! По непонятному плану, внедрённому свыше или написанному под диктовку, только оно шло, а вернее катилось до 1991 года. Август. Этот месяц на исконном языке его народа звался «громовым», месяц самого грозного славянского бога Перуна, метавшего молнии и победившего самого Велеса соткавшего время*. Да, он чуял опасность, как зверь её чует, но не ждал удара из-под самого сердца. Август – танки в Москве. Смятение и тишина… Сентябрь, - и я ослеп. Свинцовые тучи зависли над Останкино. Перестрелка у стен Белого дома, а в ушах и перед глазами только «Лебединое озеро». И тишина, белый шум, что-то происходит, но я уже лечу в пустоту и не могу удержаться на ногах. Большая часть меня так никогда и не поймёт, что произошло в эти два месяца. Просто бах, и большого меня не стало. СССР распался. Меня не стало? Но вот, он, Я! - Наташа, Оля! Почему вы так смотрите на меня? Что происходит? Куда вы?.. Куда все? Почему я… - губы не слушаются, мир кружится, к горлу подступает рвота и жуткая боль разрывает голову. Пронзительная боль и только она, уже ничего кроме неё. Кричу, но не слышу себя, только белые пятна, мельтешащие перед глазами, сливаются в темноту. Душно. Мне нечем дышать. Меня куда-то несут. Кто? Зачем? Никто не отвечает, белые спины, или животы… Белое стало чёрным – это конец света? Не вижу лиц, почти ничего не вижу. Я умираю? Почему? Гилберт, с тобой тоже так было? Ты ведь знаешь как это - умирать... Глаза выхватывают серое небо, точно простыни укрывающие лицо покойника. Но я же не умер, точно не умер… так больно. Не хороните меня, я ещё живой! Сёстры, Наташа, Оля плачут и расходятся. Хватаю рукой тонкую ладонь. Наташенька… не смотрит в глаза и освобождается от моих пальцев, их свело судорогой, и мне не повторить попытки. Что-то мягкое и тёплое коснулось моего виска, а лучше бы это была пуля. Кто это склонился надо мной? Так больно, тошно и тело не слушается. Готов поклясться, что видел белёсые патлы и красные глаза… Гилберт?! Он ещё что-то бубнил, но не разобрал ни слова. Мрак стал непроницаем совершенно. И звук сыплющегося песка, песчинка за песчинкой, стал единственным, что отделяло меня от горящей в голове боли. Я погружался в этот шелест, всё переставало существовать и я в том числе.

***

Губы альбиноса прошептали: «Я останусь… если ты останешься, так что постарайся, ты можешь остаться». Тот, к кому были обращены эти слова, ничего не услышал, он вообще не мог ничего услышать. Но это не то, что сейчас беспокоило Гилберта. Сильный удар, Советский союз распался, сёстры уже покинули Брагинского, но он пока этого не знает. И главным для русского в данный момент сохранить себя, просто выжить.

***

За дверью больничной палаты толпилось множество стран-представителей мирового сообщества, все пришли выражать свои соболезнования, выказать сопричастность, узнать подробности и просто поглумиться. Не каждый же день кризис власти доводит до развала «сети мирового Зла», как называли Советский союз, а главный страх – Россия, при смерти. Поражение мозга и нарушение периферии. Брагинский ещё не приходил в себя после инсульта, но многие очевидцы утверждали, что часть его могучей туши была неуправляемой. Его вот-вот должны перевести из интенсивной терапии.

***

- Состояние стабилизировано, об остальном можно будет говорить, когда придёт в сознание и придут результаты анализов.

***

Белый потолок больничной палаты, с небольшими жёлтыми разводами, которые он успел изучить за те минут пятнадцать, что начал осознавать себя. Громко звучит, скорее то, что осталось. От жёсткой койки свело шею. Накрахмаленная простыня, грубыми волокнами взрезалась в руки. Но тело упорно не хотело шевелиться, как он не пытался, только лицо покраснело, и заболела голова. Только писк какого-то прибора заставил Брагинского прервать попытки подняться. Он замер, превратившись в единый слух. Хотя полностью осмотреться не было никакой возможности, он почти сразу понял, что находится в отдельной палате. А сейчас за приоткрытой дверью появилось оживлённое движение, топот ног и множество голосов, последние были и раньше, но сейчас гомон нарастал. Иван никогда не мог пожаловаться на трусость, но сейчас ему стало не по себе. Захотелось посильнее вжаться в больничную койку, раз уж, подняться или пошевелиться не выходит. Но вопреки опасениям первыми в палату вбежали лёгкие упрямые шаги, очевидно медсестра, или санитар, и размеренный шаг, притворивший дверь за собой. Остальные вздохом разочарования остались в коридоре. - О! Доброе утро, Иван! Иван Брагинский, всё правильно? – зашуршала бумага. «Доброе утро… для кого оно доброе? А для кого и не очень…» - последнее особенно настораживало не «товарищ», или «гражданин», что-то безвозвратно потеряно. – «С вопросами «Где я? И что случилось?», можно повременить, врач сам всё объяснит» - решил Брагинский. - Здра-вствуй-те. – Произнёс Иван и сам не узнал своей речи. В том, что он услышал, с трудом читалось произнесённое слово. – Зрав… - начал было он снова, но доктор прервал его попытку. - Ничего-ничего не волнуйтесь, так иногда случается. Давайте-ка посмотрим, как вы себя чувствуете? – и он принялся ощупывать, постукивать, и расспрашивать. А кто-то кого он не видел, всё старательно записывал. Когда осмотр закончился, Брагинский без заключения врача, понял что дела его скверные. А если он будет паниковать, то и того хуже. Как ни странно доктор утверждал, что ещё рано терять надежду.